«Душа слышит свет...»

Н.В.Гоголь про нас. Часть 1

 

В конце 80-х годов ХХ века началось наше духовное возрождение.

Стала ослабевать атеистическая цензура - и к нам стала возвращаться целостность жизни.

Небо и земля. Душа и тело. Царь и народ. Молитва и труд. Духовенство и воинство. Жизнь временная и вечная.

Все это стало соединяться - и оживать, ибо жизнь истинная - такая, какая она есть на самом деле - может быть только целой.

Стала соединяться воедино история Отечества - всех ее веков, со всеми ее событиями, сословиями. И мы стали различать истинный смысл бытия народа.

И так же целостным открывался нам давно, казалось, знакомый нам образ - Николай Васильевич Гоголь. Знакомый - но что-то в нем, как нам объясняли, было лишним, странным, чуть ли не болезненным. Долгие годы этот образ - вольно или невольно - искажался. Нам намеренно выставляли на вид художественное творчество великого писателя - и отсекали то, что и ему самому, и нам в его неповторимом духовном пути было важнее всего.

От нас не требовалось глубоко вникнуть в наследие Гоголя самого позднего, самого зрелого этапа его жизни - достаточно было положиться на письмо В.Г.Белинского к Гоголю с резкой критикой книги-исповеди, книги-проповеди, книги - «программы национального спасения», как назвал ее публицист М.Ф.Антонов, «Выбранные места из переписки с друзьями». Но ведь и Белинский этой книги полностью не читал - в первом издании важнейшие ее главы цензура заменила точками.

Если «Выбранные места из переписки с друзьями» чуть ли не сразу после выхода в свет легли в тень отвержения, неприятия, полностью почти не издавались, то «Размышления о Божественной литургии» вообще у нас в советское время не печатались, не вошли даже в так называемое Полное собрание сочинений писателя 1937-1952 годов, будто он их вовсе не писал.

Только целым Гоголь может быть понят - таким, каким он был.

Как и вся жизнь, как тайна России - ее прошлого, настоящего и будущего, - он может быть увиден истинно только как православный христианин, - глядя на его путь, на его наследие православными глазами.

Это не есть сужение взгляда. Православие - это полнота, это истина, данная нам Самим Богом. Она была проповедана святыми апостолами, сохранена святыми Отцами Церкви, засвидетельствована кровью мучеников, в том числе и сонма новомучеников Церкви Русской XX века. «Многообразно противоречие, а истина единообразна» (святитель Кирилл Иерусалимский).

Внидите узкими враты, яко пространная врата, и широкий путь вводяй в пагубу, и мнози суть входящии им. Что узкая врата, и тесный путь вводяй в живот, и мало их есть, иже обретают его (Мф. 7, 13-14).

«Будьте не мертвые, а живые души. Нет другой двери, кроме указанной Иисусом Христом, и всяк прелазай иначе есть тать и разбойник».

Таков итог жизни Гоголя, его духовное завещание.

Теперь мы можем это наследие, оценив непредвзято, во всей целости, ввести во всю нашу жизнь - и тем стать богаче.

Как это сделать? Как и ныне, на новом этапе русской истории, свободном, кажется, от многих заблуждений и идеологических ограничений, избежать новых недоразумений с этим наследием? Как взять из этого сокровища не всё - о, где там взять всё! всё не возьмешь ни из чего, даже из вида на лошадь с жеребенком поутру, на стог сена... - не всё, но как можно больше? Каков ключ к этому наследию?

Ключ этот - доверие. Ключ этот - взаимность. Нам нужно прочувствовать всю степень доверия к нам Гоголя, его непривычной для нас искренности - ведь книга «Выбранные места из переписки с друзьями» была написана потому, что он «был уже тяжело болен, смерть уже была близко» (этими словами она начинается), - и ответить тем же. Искренность - основа этой книги, не меньшая, а большая обычной. Это непривычная для обычной нашей жизни искренность. Это искренность того, кто в полном, звенящем одиночестве, на чужбине жил вне суеты обычных земных разговоров, приличий, обедов, словечек на ходу о незначащем - нет, только значащим, важнейшим жила душа его в тишине долгие месяцы и годы, только труд, молитва, небо и одиночество, и мысли о родине, о главном в судьбе близких и дальних ему людей, о нас с вами. И вот тут, когда всё отмеривается от тишины, от жизни и смерти, от вечности, всё говорится напрямую. И из самой глубины души, минуя перо, изливается ее чистая правда: «Соотечественники!.. не знаю и не умею, как вас назвать в эту минуту. Прочь пустое приличие! Соотечественники, я вас любил; любил тою любовью, которую не высказывают, которую дал мне Бог, за которую благодарю Его, как за лучшее благодеяние, потому что любовь эта была мне в радость и утешение среди наитягчайших моих страданий - во имя этой любви прошу вас выслушать сердцем мою Прощальную повесть. Клянусь: я не сочинял и не выдумывал ее, она выпелась сама собою из души, которую воспитал Сам Бог испытаньями и горем, а звуки ее взялись из сокровенных сил нашей русской породы нам общей, по которой я близкий родственник вам всем».

«Его идеи были <...> искренни <...> Его воззрения делились миллионами людей умных и высоких душою. Его воззрения были воззрениями первых поэтов за много столетий...», - писал, имея в виду позднего Гоголя, писатель и критик А.В. Дружинин[1].

Не без помощи письма Белинского к Гоголю, которое нам долгие годы вменялось изучать как единственно возможный взгляд на последний этап гоголевской жизни и творчества, мы встали над Гоголем.  Тут сказалась та самая гордость ума, которую Гоголь в своей книге назвал важнейшим недугом нашего времени. Над кем только мы ни вставали! С легкостью в мыслях необыкновенной. Это при нашем-то образовании. Вот и тут тоже. Не только над одним из величайших мiровых писателей, но и над одним из образованнейших людей, одним из русских университетов - как Ломоносов, как Пушкин. Знаток богословия и истории, шедевров мiровой живописи и литературы (конечно, по подлинникам), народных песен... Человек богатого жизненного опыта, до мелочей знавший быт Малороссии и чиновный Петербург, высший свет и простецкую жизнь. Великий путешественник, не раз ездивший по России, совершивший паломничество в Иерусалим, а в Европе трудно найти город, где бы он не жил: Рим и Париж, Вена, Франкфурт, Неаполь... Круг его друзей, знакомых, собеседников говорит сам за себя: Пушкин, Лермонтов, Жуковский, Мицкевич, Щепкин, Аксаковы, Киреевские, Оптинские старцы...

Итак, да не будет с нами такой беды: то, что покажется нам странным, признать пустым, то, что покажется наивным, признать поверхностным, то, что покажется утопическим, признать безжизненным.

Не будем спешить. Эта книга, может быть, в чем-то окажется и сложнее нашего взгляда на вещи. Это естественно: тот, кто живет в тишине, в углубленности, видит жизнь иначе, чем те, кто «кружится среди мipa». Но ведь затем мы и берем ее в руки - и не раз, а, может быть, несколько раз в жизни, снова и снова перечитываем: на том месте, где не видели в прошлом году ничего, видим вдруг важнейшее для нас сегодня, то, что казалось нам странным, вдруг связывается незримыми нитями с другим, и вот уже - стройная и величественная картина, открывающаяся нашему новому зрению, как в театре, когда поднимается следующий занавес и углубляется сцена. Таково свойство классики, всякой книги, в которой есть крупицы истины - она дает нам столько, сколько мы можем из нее взять, тут ведро никогда не ударится о дно, опустится настолько, насколько хватит у нас веревки.

 «Нужно любить Россию», - сказал он так прямо и так просто, с полной убежденностью, что в этой любви - тот самый выход из всех тупиков, которого мы мучительно ищем, о котором и он думал всю жизнь - как о главном. И кончил свой путь, передав нам описание «вечного повторения великого подвига Любви, для нас совершившегося», - Божественной литургии.

Нужно любить Гоголя, скажем и мы, в тон ему просто. Тогда нам откроется его простая правда. И мы полюбим и самые шероховатости этой книги, которую он спешил для нас сделать, ее неоглядность, которой он не побоялся, заботясь не о слоге, но о другом, более важном. Любовь к этому великому порыву всё оценит, всё поставит на свои места. Мы услышим щедрого собеседника, открывшего нам все, что накопил, - и заслуживающего щедрости слушателя, отдающего свое доверие и углубленное внимание.

 

Тайна России - тайна жизни

 

С книгой «Выбранные места из переписки с друзьями» связано много легенд. Одна из них - та, что будто бы тут произошла измена Гоголя самому себе, какой-то произошел разрыв в его творческом пути, уклонение в сторону и прочее.

Да, это книга нового этапа в его жизни. «Душа слышит свет», - сказал он в это время. Но это и книга верности себе, естественное продолжение всей предшествовавшей жизни.

Возьмем статью совсем раннего, 22-летнего Гоголя, набросанную в 1831 году и отделанную для сборника «Арабески» в 1834-м - «Скульптура, живопись и музыка». В ней мы находим то, что сродни мыслям и чувствам последних книг Гоголя. Он писал тогда о том, как задыхается душа в бездушной вещественности, в голом чичиковском материализме.

«Никогда не ждали мы так порывов, воздвигающих дух, как в нынешнее время, когда наступает на нас и давит вся дробь прихотей и наслаждений, над выдумками которых ломает голову наш XIX век. Всё составляет заговор против нас; вся эта соблазнительная цепь утонченных изобретений роскоши сильнее и сильнее порывается заглушить и усыпить наши чувства. Мы жаждем спасти нашу бедную душу, убежать от этих страшных обольстителей и - бросились в музыку. О, будь же нашим хранителем, спасителем, музыка! Не оставляй нас! Буди чаще наши меркантильные души! Ударяй резче своими звуками по дремлющим нашим чувствам! Волнуй, разрывай их и гони, хотя на мгновение, этот холодно-ужасный эгоизм, силящийся овладеть нашим мiром! Пусть, при могущественном ударе смычка твоего, смятенная душа грабителя почувствует, хотя на миг, угрызение совести, спекулятор растеряет свои расчеты, безстыдство и наглость невольно выронит слезу пред созданием таланта... Великий Зиждитель мiра... в наш юный и дряхлый век ниспослал... могущественную музыку - стремительно обращать нас к Нему. Но если и музыка оставит нас, что будет тогда с нашим мiром?»

Конечно, Гоголь писал о настоящей музыке, с которой в наше время многие, увы, разошлись.

Гоголь сказал и сам в «Авторской исповеди»: «Я не совращался со своего пути. Я шел тою же дорогою. Предмет у меня всегда был один и тот же: предмет у меня был - жизнь, а не что другое. Жизнь я преследовал в ее действительности, и пришел к Тому, Кто есть источник жизни. От малых лет была во мне страсть замечать за человеком, ловить душу его в малейших чертах и движениях его, которые пропускаются без внимания людьми, - и я пришел к Тому, Который один полный ведатель души и от Кого одного я мог только узнать полнее душу».

Он был, как мы знаем, одним из величайших реалистов мiра, «окунул» нашу литературу «в бездонную телесность»[2], тем и был велик, что всякая мелочь единого мiра была для него живая, значительная (без нее не будет мipa всего). Он привык замечать (и придавать этому значение) такое, чего менее одаренные писатели (да и просто взрослые люди - только дети на это способны) не замечают.

В одном из черновиков первого тома «Мертвых душ» читаем:

«Тут жила родственница их, дряблая старушонка, все еще ходившая всякое утро на рынок и сушившая потом чулки свои у самовара, которая потрепала мальчика по щеке и полюбовалась его полнотою».

Почему - «сушившая потом чулки свои», да еще «у самовара»? Ведь это единственное, что мы во всю жизнь свою об этой старушонке узнали - о всей ее жизни.

Mip безконечен, весь его не описать, даже летящим пером - а вот же вам «на выбор» эти чулки, этот самовар: знайте, что еще миллион всего в мiре есть, достойного того же пера, той же любви, участья - не лучше и не хуже, не в этом дело, любви все достойно, она в этом и заключается, весь мip она вмещает, созданный ею: Бог есть любовь (1 Ин. 4, 8).

Божественное чувство безпредельности всей жизни - важнейшая черта реалиста Гоголя.

У него ружье на стене именно не стреляет, дабы оправдать свое место в пьесе. Оно висит на ней как часть огромного мipa, который прекрасен потому, что все в нем живет, все значительно, все сотворено, всему есть место, ничто не лишнее, не случайное - все любимо.

Да, он окунул нашу литературу в телесность, но он же и вознес ее до небес - вот гоголевский объем! Таков реальный мip в его полноте и единстве.

Он соединил то, что мы привыкли разъединять: небо и землю, низкое и высокое, смешное и печальное, сиюминутное и вечное. Целостность мipa - главное ощущение Гоголя.

Но ощущение целостности мipa - это ощущение Бога, его Творца.

В этом мiре нет мелочей, случайностей, никчемного - все несет в себе отпечаток Создавшего.

Боже, дай полюбить еще больше людей. Дай собрать в памяти своей все лучшее в них, припомнить ближе всех ближних и, вдохновившись силой любви, быть в силах изобразить. О, пусть же сама любовь будет мне вдохновеньем.

Так он молился.

Он был всегда реалистом - и остался на всю жизнь реалистом. Никуда его знание жизни от него не делось.

Оно лишь углубилось. И, прежде всего, углубилось его познание человеческой души. А значит, и жизни всей. Ибо сложнее жизни души ничего нет.

Так появился второй том «Мертвых душ», над которым он работал до последних своих дней, который те, кто слышали его в законченном виде, даже не те варианты, что дошли до нас, поставили именно в смысле реализма выше первого. Так появилась и связалась со вторым томом книга «Выбранные места из переписки с друзьями», «главный предмет» которой, как писал Гоголь, - «психологический вопрос».

Эти книги о том, что жизнь можно сделать лучше, чем она есть, и для этого есть реальный путь. Путь этот связан с устройством души человека: там, в душе, - устройство всей жизни, ее высота и низость. О том, что можно прожить эту жизнь не «небокоптителями», но сохранить душу живу в жизни настоящей для жизни вечной.

Душа может быть мертвой, может быть живой.

Обычно мы привыкли всё отмеривать от привычного, видимого, отнюдь не главного - не от полной правды, не от полной чистоты, не от единственности каждого нашего дня, слова, дела. От уходящего в небытие, умирающего вроде бы с каждым заходом солнца дня, каким бы он ни был смачным, как у Пульхерии Ивановны или у Петуха. Не уходящего в вечность. А ведь именно такой взгляд был бы самым простым, самым верным. Ведь всё в нашей жизни значительно, ведь нам действительно дано безконечное: мip, судьба, продолжение рода, душа. Ведь наши дни действительно включены в вечность. Так что же простого в «обычной жизни», которая, кажется, так непритязательно течет у нас перед глазами, во всем этом ее «коловращении», о чем Чичиков сказал с простодушием усердного телезрителя?

Гоголю все больше жизнь виделась именно так, просто и истинно - отсчитывая от ориентиров незыблемых. Жизнь - от смерти. Родина - от чужбины. Душа жива - от тлена заложенных под проценты «ревизских сказок» с именами навсегда ушедших в мiр иной христиан. И всё вот так, истинно, увидев, он снова поразился Евангельской правде, которая отнюдь не уходит от нашей жизни «куда-то туда», но именно видит ее такой, какая она есть, не затуманенной сиюминутными прелестями быстротекущих дней. Вот они-то, действительно, не реальны: сейчас есть, в уши орет, лезет в глаза всякими «заманками света», хочет, чтобы их цели признали высшими целями бытия, а завтра - след простыл, а послезавтра - и из архивов долой.

Гоголь так и писал, что он пришел к христианству не через чудеса и теории, но через увиденную более пристально жизнь человеческую - ту, на которую и мы все время смотрим.

Великий реалист видел эту жизнь до пятнышка. И так же реально он наблюдал над душой человеческой, прежде всего над своей, «ибо там законы всего и всему: найди прежде ключ к своей собственной душе; когда же найдешь, тогда этим самым ключом отопрешь души всех». И увидел, что большего знания, чем знание Христово, о душе нет.

«Анализ над душой человека таким образом, каким его не производят другие люди, - писал Гоголь, - был причиной того, что я встретился со Христом, изумясь в Нем прежде мудрости человеческой и неслыханному дотоле знанью души, а потом уже поклонясь Божеству Его. Экзальтации у меня нет, скорее арифметический расчет; складываю просто, не горячась и не торопясь, цифры, и выходят сами собою суммы...» И в другом письме: «Поупражняясь хотя немного в науке создания, становишься в несколько крат доступнее к прозрению великих тайн Божьего создания и видишь, что чем дальше уйдет и углубится во что-либо человек, кончит все тем же: одною полною благодарною молитвою».

Он всегда говорил свое задушевное. Он с этого начался как художник - с искренности своей тоски по дому, по Малороссии. Когда оказалось, что эту тоску можно изливать на бумагу, можно писать этой любовью ко всему малороссийскому, началось его великое творчество. Потом, в Италии, для него вся Россия, оставшаяся целиком в стороне, соединилась и стала единым домом - из этой тоски по России, из этой нездешней любви к ней получились «Мертвые души».

Там, вдалеке, его главным делом стали раздумья о тайне русской жизни, ее простого, на каждом шагу кажущегося абсурдным существования. О тайне ее бездны, приковывающей взор даже издалека, бездны вширь и бездны вглубь, бездны, противоположной всему плоскому, однозначному и - тленному.

Для Гоголя в Италии Россия стала другой. Он смотрел на ее настоящее словно бы на прошедшее (как пишет он в «Авторской исповеди»). В том числе и на все ее с первого взгляда, безусловно, кажущиеся слабости, на все еле держащиеся колеса, которые не известно до какого города доедут и о которых русскому человеку сподручнее кажется рассуждать, чем встать и укрепить колесо и об этом уже не думать. И на прочее, несуразное, кажется, и вообще, может, не нужное на земле («Зачем живет такой человек?!» - у Достоевского). Никто, как Гоголь, не показал нелепость, никчемность, кажется, этих безчисленных жизненных мелочей - ну просто из них, из этих несуразностей жизнь наша вроде только и состоит, из этого вечного ношения воды в решете, когда можно взять ведро, шланг провести, насос подключить - и качать... Сколько надо для хозяйства. Нет - именно решетом. А если шлангом (заставили передовой опыт перенять), то дырявым. Чтобы проливалось, чтоб себя замочить, других, ничего не принести. И решето это описал Гоголь во всем блеске. Всю эту безсмысленную маниловскую учтивость, эту тягостную ноздревскую жизнерадостность, все это «врешетеводоношение» русской жизни он показал зримо, как никто. Потому и стал в ряд первых мiровых сатириков.

Сатириков - и поэтов. Живописцев.

Сатирическая поэма - вот изобретение Гоголя.

Ведь вот что удивительно. И вот что для нас, для народа нашего, для всех людей тут важнее всего. Тут - самая суть его творчества, его пути, суть нашей истории, разгадка русской тайны, а значит - и всей мiровой (ибо в других, «нормальных» странах - какие ж загадки? Только потому и загадочна еще жизнь человечества, что не разгадана русская загадка?)

Если бы Гоголь, общепризнанный сатирик, описал всю нашу действительность только как досадную чепуху, о которой и думать нечего, разве что посмеяться, как над курьезом жизни, да и забыть, стараясь самому не попадать в эти безконечные комедии в качестве их участника, - если бы он описал это с одной целью, столь знакомой нашей «обличительной литературе» (да и Белинскому все больше этого надо было от Гоголя), если бы цель у автора «Мертвых душ» была одна: показать, до чего же все это несуразно, никчемно, и быть этого, стало быть, не должно на свете, - то есть вынести этой жизни смертный приговор (так мы и в школе когда-то учили: «Гоголь - обличитель николаевской России»), - если бы он описал русскую жизнь именно так, то он бы не был Гоголем.

Не было бы вообще такой прозы. Не было бы слова «поэма» (которое он сам в своем эскизе обложки первого тома «Мертвых душ» - удивительно, кажется? - выделил намного крупнее самого названия книги). Не было бы летящих лирических монологов. Не было бы не злого, а нежного юмора. Не было бы удивительного разнообразия характеров («Мне хотелось сюда собрать одни яркие психологические явления»). Не было бы продолжения поэмы, возникшего отнюдь не в последний период жизни, но именно тогда же, когда писался первый том, в первом томе есть уже ниточки, ведущие во второй и третий тома. Не было бы этого шестнадцатилетнего колоссального труда, упоительного по вдохновенности, самоотверженнейшего по самоотдаче, углубленнейшего по взгляду в жизнь и раздумьям о ней. О чем писать так долго, если речь идет о никчемности? Чего думать о пустоте? Выставить ее, вывернуть наизнанку, чтобы только показать, что внутри ничего нет? И это можно считать содержанием великой литературы?

Не было бы тогда этого бережного всматривания во все мелочи, благоговейного передавания того самого, неназываемого, едва уловимого, что составляет душу народа, самую ее суть - что Гоголь сделал главным предметом своего внимания и передал нам опять-таки как никто. Не было бы этого обращения на себя - происшедшего с ним, как он говорил, во время писания поэмы и чего он ждал от читателя, от нас с вами. Не было бы того важнейшего, чем кончается первый том - слов о загадке этой самой жизни, только что перед нами во всей, кажется, ясности развернутой: «Русь, куда ж несешься ты, дай ответ? Не дает ответа. Чудным звоном заливается колокольчик; гремит и становится ветром разорванный в куски воздух; летит мимо все, что ни есть на земле, и косясь постораниваются и дают ей дорогу другие народы и государства».

Так что же это такое? Что за странность? Как это понять?

Да, видно, тут все обстоит не так просто.

«Безделицу позабыли! - читаем в «Выбранных местах из переписки с друзьями», где должны были сказаться главные мысли автора «Мертвых душ», в главе, которой не читал Белинский. - Позабыли все, что пути и дороги к этому светлому будущему сокрыты именно в этом темном и запутанном настоящем, которого никто не хочет узнавать: всяк считает его низким и недостойным своего внимания и даже сердится, если выставляют его на вид всем <...>. Пока я еще мало входил в мерзости, меня всякая мерзость смущала, я приходил от многого в уныние, и мне становилось страшно за Россию; с тех же пор, как стал я побольше всматриваться в мерзости, я просветлел духом; передо мною стали обнаруживаться исходы, средства и пути, и я возблагоговел еще более перед Провиденьем...»

Этот взгляд на вещи может показаться неожиданным.

Да, есть люди, которые не имеют мужества посмотреть правде в глаза, говорят, что выставляемые «реалистами» мерзости жизни - это взгляд сквозь черные очки. Понятно.

Есть «реалисты», которые хотят доказать, что у тех, наоборот, розовые очки, что те прячут голову в песок, что в жизни нашей полно всяких мерзостей. И в этом вся правда. Что здесь можно любить, ценить, какие корни? В России недостатки же одни. О каком собственном ее пути может идти речь?

И вдруг читаем у Гоголя, знатока всех возможных несуразностей, от миргородской лужи до подписи в деловой бумаге: «Обмакни», нечто другое - «...передо мною стали обнаруживаться исходы, средства и пути, и я возблагоговел еще более перед Провиденьем...»

Что, пропустить эти его зрелые слова, как красивый речевой пассаж, как некое его «противоречие», которым мы другой раз называем и то, что шире нашего взгляда на вещи?

Но, может, здесь - самое главное для понимания гоголевского взгляда, всего его пути, его творчества, его загадок, «ошибок», «утопий» - названий было немало.

Случайно ли отцу русского реализма, как его всегда называли, суждено было выйти из «коловращения» этой жизни и издалека посмотреть на то, на что можно было смотреть здесь всего лишь как на недоразумение, - посмотреть непростым зрением: вглядеться в самое малое в ней, во весь «дрязг жизни» - безстрастно, без эгоистической нетерпеливой досады перед тем, что мешает нам, но со спокойствием, с материнским даже участием к родному существу, в котором, как бы ни были больны (матери-то!) его недуги и немощи, главнее все равно остаются принятие, забота и надежда?

Да, оттуда, из Европы, в которой все гораздо более разумно, с точки зрения видимой жизни, устроено, и даже вера христианская приспособлена к земным нуждам (то есть, по сути, уже и не христианская, как скажет после князь Мышкин в «Идиоте» у пожившего за границей, а то и в тех же городах, что и Гоголь, Достоевского), - из Европы особенно видна «неуглаженность» русской жизни.

Но при этом Россия для него там соединилась - и яснее ощутилось то целое, то главное, неповторимое в ней, которого не отринешь, которое составляет ее самое, ее суть. Оттуда все эти мелочи, все эти трактиры и оглобли, колеса и пуховые перины до потолка - все они были уже не досадными недоразумениями, но прежде всего были. И остался более высокий, нездешний взгляд на все это, уже над нами стоящее значение этой жизни. Все это было уже отражением той загадки России, загадки жизни всей, которая и стала главным предметом внимания Гоголя, ее-то он и клал на бумагу - в свою поэму.

Вот это сочетание увиденных мелочей русской жизни, проявленных взглядом спокойствия, молитвы и любви, вместе с завораживающей неповторимостью ее всей, целиком, - и есть «Мертвые души», главное открытие Гоголя.

И стало видно: нет, тут не просто недоразумение, с которым надо покончить, и как можно скорее, любым способом: комиссаров ли прислать, чтобы свернули этот нелепый народ в бараний рог, или концессии заключить, чтоб все наши лужи заасфальтировали, улицы выпрямили, наставили ровненько киосков и начали торговать ярко-красочными изделиями. (А из Италии-то разве нельзя было бы на все это вот так, свысока, посмотреть?)

Именно он, нарисовавший ярче всех вроде бы никчемность этой жизни, сказал: нет, это не никчемно. Здесь - тайна. Тайна жизни всей. И тайна эта в том, что жизнь наша человеческая не измеряется шлангами да асфальтами, удобствами и устроением только этих лукавых, по слову апостольскому (какими бы они разумными ни казались), дней. Что существование несовершенств жизни, столь противных представлению человека о должном и в то же время от человека исходящих, - не простое недоразумение: отмахнуться, отряхнуться и дальше идти, - но указание на скрытую загадку жизни, которую нужно разгадать, чтобы идти путем добра. Что жизнь вообще, всегда - неоднозначна, и в русской жизни, может, это виднее всего... Она имеет не одно, но два значения. Она и материальная, и духовная. Она и смертная, и вечная. И падшая, и призванная ко спасению. Многие же будут первые последними, и последние первыми (Мф. 19, 30). Что высоко у людей, то мерзость перед Богом (Лк. 16, 15). Кто хочет душу свою сберечь, тот потеряет ее; а кто потеряет душу свою ради Меня и Евангелия, тот сбережет ее (Мк. 8,35).

И эту тайну жизни Гоголь увидел в тайне российского бытия, которое словно бы специально шло всегда вразрез с правдой века сего, чтобы сказать себе и всем: век сей - еще не весь век. Разумность мiра сего - еще не вся разумность. Реализм видимого бытия и жизни временной - еще не весь реализм.

Это было отчасти продолжением главной русской сказочной темы - об Иванушке-дурачке. (Не об Иване-дураке, а об Иванушке-дурачке - как в поэме). О дурачке, который считается таковым потому, что не пользуется шлангом и не заасфальтировал все выемки, какие есть в живой двойной жизни. То есть, о дурачке, с точки зрения земного, однозначного ума. И на Руси бывало людей с таким умом не мало, скромничать не будем, старшие братья Ивана-«дурака» обычно этим и отличались. Но никогда это не было главным, характерным для нас, как для западного мiроощущения, главная черта которого - однозначность («наивность» - по Достоевскому). А в делах, которые чуть посложнее шлангов (есть и такие), он, «дурачок», оказывается, как известно, сметливее, удачливее своих разумных братьев. Таков главный национальный сюжет.

Такова и главная тема Гоголя.

«Мертвые души» - это преодоление кажущейся видимой реальности, ее претензии на полную правду жизни. Это выход к объемному реализму, включающему в себя правду о жизни всей, вместе с вечной жизнью души.

Чтобы увидеть жизнь истинно, надо не отсекать от ее целого только временную и видимую ее часть - иначе существенно искажается и правда видимого. Временное кажется вечным, предельно важным, обожествляется тленное: копейка, вес в обществе - все это начинает казаться по своему значению вечным. А то, что действительно предназначено для вечности, душа человеческая, божественное начало: вера, любовь, - представляется второстепенным, незначащим, а то и вовсе не существующим.

Вся видимая жизнь России, всё ее здешнее существование непонятны, если смотреть только здешними, материальными глазами, ибо судьба России нераздельно связана со Христом, с Его правдой, которую она приняла всем сердцем, впитала в себя, сделала свою землю землей Его жительства, покрыла себя Его храмами, вознесла Его лик на свой стяг, Его веру, переданную Им святым апостолам, сохраненную без человеческих (по своему, «разумному», пониманию) изменений - веру Православную, - сделала главной святыней - и, естественно, приняла на себя наибольшую ярость супротивной силы: Если Меня гнали, будут гнать и вас (Ин. 15, 20).

И Гоголь, который заключил в себе, в данном ему от Бога даровании две главные способности: воспеть всю высоту жизни своим песенным словом и открыть всю пошлость жизни своим сатирическим пером, - показал именно это, важнейшее: как ни будь низка низость века сего, она никогда не будет полной правдой об этой жизни, потому что на ней эта жизнь не кончается.

Тот, Кто явился сюда в рабском зраке, Сын Божий, всесильный Вседержитель, Которого ждали «в гордом блеске и величии» и Который ничего не сделал, чтобы воспрепятствовать позорнейшей казни, отдал Себя на вольную страсть,- именно Он и победил зло мipa, пришедшее в мiр противоположным путем, путем гордыни, победил смирением. Такова тайна жизни. И такова тайна России. Такова тайна, которую ее великий сын стремился всеми данными ему «орудиями» передать своему народу и мipy: прими! И спасись!

Сатирик воспел жизнь, творение Божие, показав одновременно и высокую, божественную, и падшую его природу.

Воспел - ибо падший этот мiр призван измениться, преобразиться и спастись. Воспел - ибо в этот мiр уже пришел Христос - дверь спасения (Кто войдет Мною, тот спасется - Ин. 10, 9), взявший на Себя грех мiра, искупивший его Своею честнoю Кровию. И только в этой греховности, падшести мiра, призванного ко спасению, получившего эту дарованную возможность, - вся правда об этом мipe.

Воскресение падшего человека - главная тема русской литературы, начатая Гоголем.

Да, многое посягало на русскую жизнь, желая сбить ее с толку, чтобы стали здесь люди, как говорил Николай Васильевич, ни то ни сё: ни русские, ни иностранцы, ни свои, ни чужие, ни мужик, ни баба - то есть вовсе ничто.

Но не так, кажется, проста Коробочка, на стене которой висит портрет фельдмаршала Кутузова. Не так уж бездарен Чичиков. Не так уж безпробуден Ноздрев и туп Собакевич. Жизнь, слава Богу, бездонна и неожиданна - всегда. Прежде смерти ни в ком не отчаивайся, - учат нас святые Отцы Церкви. И даже Плюшкин, как ясно сказал нам автор «Выбранных мест...», и именно он, познавший весь мрак и холод остывшей души, потому-то именно и будет знать цену теплу и свету, а милость Божия может быть явлена на каждом человеке в любую минуту - и, как это не раз бывало в истории, даже в жизни святых, самый падший станет вдруг «первым ратником добра», и именно его способности - да хоть даже и скупость Плюшкина - могут обернуться на спасение его души, даже хоть чичиковская привычка собирать копейку.

Великий наш святой, преподобный Серафим Саровский, младшим современником которого был Гоголь, приводил в пример купцов (мальчиком он прислуживал в лавке), которые выгодно торгуют нужным товаром в свое время, - чтобы и мы учились у них собирать капитал наш духовный, ибо цель христианской жизни, как он учил, есть стяжание Святаго Духа.

«И, может быть, в сем же самом Чичикове страсть, его влекущая, уже не от него, и в холодном его существовании заключено то, что потом повергнет в прах и на колени человека пред мудростью Небес...» («Мертвые души», том I).

Тайна «Мертвых душ», дали ее устремленных в неизвестность томов раскрыта для нас в «Выбранных местах из переписки с друзьями», которые оканчиваются главой «Светлое Воскресение».

«Лучше ли мы других народов? Ближе ли жизнью ко Христу, чем они? Никого мы не лучше, а жизнь еще неустроенней и безпорядочней всех их. «Хуже мы всех прочих» - вот что мы должны всегда говорить о себе».

И что же?

И вдруг - следом:

«Знаю я твердо, что не один человек в России, хотя я его и не знаю, твердо верит тому и говорит: «У нас прежде, чем во всякой другой земле, воспразднуется Светлое Воскресение Христово!»

Почему?

«Есть в нашей природе то, что нам пророчит это. Уже самое неустройство наше нам это пророчит».

Как это может быть? Что за логика?

Логика новозаветная. Сила Моя совершается в немощи (2 Кор. 12, 9).

Вчера Он был, самый униженный из человеков, казнен презренной казнью, - а сегодня Он, Сын Божий, Спаситель Mipa, воскрес!

И восшел на Небеса, и сидит одесную Отца.

Вот закон духовный, открытый людям: Кто из вас меньше всех, тот будет велик (Лк. 9, 48). Вольное смирение, страдание, самоумаление в этой жизни ведут к таинственной победе над злом, над тленом, ведут к жизни вечной.

Вчера спогребохся Тебе Христе, coвостаю днесь, воскресшу Тебе... (Канон Пасхи, прп. Иоанн Домаскин).

Не так ли и ты, Русь?..

Не в этом ли величайший, божественный смысл твоих страданий - и твоих падений: не для спасения ли своего и прощения всех остальных? Не подобный ли смысл временного отпадения народа Израиля открыл нам святой апостол Павел?

Ибо не хочу оставить вас, братия, в неведении о тайне сей, - чтобы вы не мечтали о себе, - что ожесточение произошло в Израиле отчасти, до времени, пока войдет полное число язычников...

Как и вы некогда были непослушны Богу, а ныне помилованы, по непослушанию их: так и они теперь непослушны для помилования вас, чтобы и сами они были помилованы. Ибо всех заключил Бог в непослушание, чтобы всех помиловать.

О, бездна богатства и премудрости и ведения Божия! Как непостижимы судьбы Его и неизследимы пути Его! Ибо кто познал ум Господень? Или кто был советником Ему? Или кто дал Ему наперед, чтобы Он должен был воздать? Ибо всё из Него, Им, и к Нему. Ему слава во веки, аминь. (Рим. 11, 25, 30-36).

 

 

«Последнюю, Господи,

лишь бы она была в дому Твоем!»

 

Поздние годы жизни Гоголя обычно принято было считать годами кризиса, катастрофы, словом - потеря всего.

Это если смотреть на судьбу его чисто литературными глазами. Если считать, что выше литературы ничего нет. Так и делала обычно литературная критика. И в ничто ставила всё то в его жизни, что сам он поставил, наоборот, выше даже литературы - он, величайший ее служитель и мастер.

«Внимание к Гоголю-человеку вообще слабо в сравнении с вниманием к художнику в нем, - писал в 1916 году профессор, в будущем протоиерей Василий Зеньковский. - Драма творческого дарования - вот главный объект внимания исследователей; только для объяснения ее и привлекаются факты его жизни, его письма. Конечно, это вполне законно до тех пор, пока не стало ясным, что в Гоголе его художественный дар не был единственной его творческой силой; и, может быть, в неспособности ценить его талант человека и заключается роковой порог, перед которым останавливается большинство исследователей Гоголя. Да и в самом деле, как переступить этот порог тем, кто в религиозных переживаниях Гоголя, в которых ключ ко всей жизни его, видит только болезнь духа, кто считает его гений несвободным уже потому, что он религиозно глядел на свое дело писателя?.. Читая письма Гоголя, а затем их обработку в разных биографических очерках, часто думаешь, что самые привычные движения христианской души кажутся многим совсем непонятными в устах Гоголя, стремившегося серьезно, а не словесно, - глубоко, а не поверхностно, - быть христианином. Надо сознаться, что циническое легкомыслие Ренана, готового одновременно и верить и не верить, чтобы использовать на всякий случай выгоду того и другого, тайно живет в душе многих. И серьезность Гоголя - та серьезность, которая разрушала в нем «литератора» и выдвигала человека, - многим поэтому кажется болезнью. Нельзя по этому поводу не отметить, что есть какой-то яд, какая-то отрава в том обожании литературы, которое господствует вообще в безрелигиозные эпохи, а в наше время в особенности. Что искусство служит не одному наслаждению, а является особым путем к преображению мiра, что выше художника в творце всегда должен стоять человек, что нет и не может быть таких художественных задач, которые человек должен выполнять раньше своих человеческих задач, - это забывается, и серьезность Гоголя, с которой он относился к искусству и его религиозной силе и роли, кажется многим болезненной, безплодной и вредной. Еще более трудный порог представляет так называемый мистицизм Гоголя. Для многих в этом слове чудится какая-то печать проклятия, что-то мертвящее и губительное, - между тем как добросовестное исследование неопровержимо убеждает в том, что так называемый мистицизм Гоголя был симптомом не упадка, а роста тех сил, которые жили в его душе... Гоголя не понять без его «мистики», и если кому угодно укладывать Гоголя на прокрустово ложе своего узкого мiровоззрения, то нужно заранее отказаться от мысли понять Гоголя таким, каким он был в действительности»[3].

Суть новой эпохи жизни Гоголя, которая набирала в нем силу в сороковых годах, была в том, что все больше для него главным становилось «дело души», дело ее очищения и спасения.

Каждый вечер мы молимся: и отыми от мене весь помысл лукавый видимаго сего жития. Но как быть с обычным реализмом, столь внимательным к видимому мiру? Соединимо ли то и другое, христианство и творчество?

Он перестал быть только писателем, только поэтом. Он стал писателем-христианином. И черточка между этими словами есть главная мука Гоголя зрелых его лет.

Он не мог терпеть раздвоения: то писатель, то христианин. В храме - молится, христианин, дома - пишет, писатель. Он был глубоко православным человеком. И прежде всего, это значит, что он не мог терпеть такого раздвоения. Он верил Христу во всем, весь, целиком.

С искренностью открытого сердца, души, познавшей уже не только верою своею, но опытно убедившейся в истинности правды Христовой в приложении ко всем сторонам человеческой жизни, написал он «Выбранные места из переписки с друзьями» - книгу о том, что не что-то в жизни, не какие-то ее стороны (нравственные, например, заповеди), но всю жизнь нужно построить по Евангелию, весь ее уклад. Никто, пожалуй, из известных светских людей не сказал тогда мiру об этом так прямо и ясно, во всеуслышанье.

Люди были возмущены, что он изменил творчеству. А он именно не изменил - но продолжил творить. Так, как говорило его сердце.

Кто он? Писатель среди людей? Стал писать о том, что христианство соединимо с любым поприщем, с любым затруднением нашей жизни - будь то трудности занимающего важное место или жены губернатора, заботы помещика или матери семейства. А уж о том, кто служит людям словом, что и говорить...

Тут не в том слияние жизни и христианства, чтобы, как католики, оставляя храм, входить во всю светскую жизнь. «Римско-католические попы именно оттого сделались дурными, что чересчур сделались светскими». Православие видит свою задачу не в участии во внешних проявлениях жизни общества, тем более в его общественной борьбе, которая вообще не имеет общего с духом христианства (это чувство своей правоты, стремление помешать другому, борьба за власть...) Но в том, чтобы нести в жизнь дух мира и любви, дух смиренья, дух Христа, Который сказал: Ищите прежде Царства Божия и правды его, и сия вся приложатся вам (Мф. 6, 33).

Да - всё тогда устроится. Экономика, политика, армия, медицина, экология, отношения между мужем и женой, воспитание детей...

Только бы решиться на это!

Католичество как бы приглашает, принимает в мiр Бога для помощи в мiрских делах. А Православие само стремится к Нему.

«Выгнали на улицу Христа, в лазареты и больницы, наместо того, чтобы призвать Его к себе в домы, под родную крышу свою, и думают, что они христиане!» Вот о чем болит душа Гоголя, о чем говорит его книга, которая вся дышит надеждой на возрождение православного духа в России, как единственно возможное исцеление от знакомых ему западных болезней, опасных еще и потому, что на первый взгляд могут вовсе не казаться таковыми.

В чем для Гоголя была разница между «Мертвыми душами» и «Выбранными местами...» по сути?

Никакой.

И то и другое он делал с одной целью - «чтоб образумились многие и обратились бы к тому, что должно быть вечно и незыблемо» (XIV, 68).

И там, и здесь он соединил мiрское, житейское - с вечным.

Но здесь автор, художник выступил с невиданной творческой свободой, которая и в XX веке, нарочито отбросившем, кажется, всяческие творческие ограничения, представляется необычайной.

И о чем автор говорит?

Светский писатель вдруг хочет изменить тон и смысл светской беседы - говорит, что нужно изменить всю жизнь. И не каким-то одним декретом, или переименованием страны, или изменением общественной «системы», или строительством чего-то такого, «существенного» (вот построим, сдадим «под ключ» и будем в этом жить дальше уже хорошо). Говорит, что все светские беседы, и вообще все, чем живет, к чему стремится ветреный современный человек, есть не только не совершенство, и не гармония, и не правда, не цель, но просто путь погибели. И останавливаться на этом можно только по безумию, по незнанию основ жизни, на которых она стоит, ценой потери в человеке образа Божия и постепенного ухода в царство мертвых душ (которые внешне могут быть очень даже и ничего, «мордашка ты этакой», в голландских рубашках и с мылом лучшего качества). И, что не утешает, но даже еще больше настораживает, - говоря об этом, автор начинает с себя - со своего несовершенства.

Что легче: признать свою жизнь в корне несовершенной, сделать не одно какое-то усилие, но бодрствовать над собой постоянно, всем своим милым привычкам (страстям) объявить войну - или отвергнуть безпокойное слово?

Человек слаб, природа наша падшая, греховная, она всегда норовит увернуться от главного - от сражения с ее слабостями (с помощью темной силы, которая на этом собаку съела - как тут помогать нашим слабостям, как нам себя успокаивать и обманывать). И человек тут же ухватился за уязвимость автора, пошедшего по новому пути, и быстро обернул то, что было по-братски предложено ему, читателю, на самого писателя.

И - обрушилась буря.

С сути дела (с важнейшего - дела нашего спасения) внимание было перенесено на второстепенное. На вопрос узко социальный (из какого он политического лагеря? На чью мельницу воду льет?) На вопрос литературный - на отход от образного творчества (какое он имеет право? Кто он такой? Его дело - побасёнки). Заметили, что художник отложил свое обычное перо, но не задумались над тем, почему он пошел на такой шаг и в чем значение этого предпочтения для каждого из нас.

Когда Гоголь почувствовал срочную необходимость выдать свою книгу, в обществе уже слишком силен был дух неверия. В этом обществе уже не было сил сказать о себе: «Я размахнулся в моей книге таким Хлестаковым...» Куда там... И книга была на много лет отвергнута, оклеветана.

Да, его собственные письма полны строжайших оценок своей книги - что ни подумаешь о ее изъянах, он сам уже это назвал, еще строже. Да, он извлек из этой истории великий урок для себя. Но мы-то разве не можем не видеть в этих самооценках не отрицание книги, а положительный пример строгости к себе, который нам нужно перенять и обратить на себя? Как и «Ревизор», как и «Мертвые души», как и все, что читаем, видим и слышим - и от чего нас отводили в школе, в критике, отводило и отводит всё вокруг, стремясь обратить наш гнев на «николаевскую» (и любую) Россию, на «социальные язвы», на «систему», на что угодно, только не на себя (что было бы нам на духовную пользу).

«Обращение на себя» - главная суть всей зрелой половины жизни Гоголя, как он сам говорил, главный признак духовного роста.

Да, пользы от книги большая часть публики не получила. Всё сделала, чтобы не получить, и это ей удалось. Отбила от себя это нападение любви! И пришла к потрясениям, от которых всем сердцем предостерегал ее тот, кто делал это так, как мог.

«Он придавал весьма мало значения внешним формам политической жизни, будучи убежден, что народная жизнь зиждется на духовных основах, а не на этой шумной мишуре, с ее призрачной деятельностью... - писал в очерке о «Выбранных местах из переписки с друзьями» П.А.Матвеев. - Русское общество сороковых годов жаждало всякого прогресса, кроме того, который был указан в этой книге... Книга Гоголя, которую объявили плодом его крайней отсталости, как оказывается, значительно опередила свое время. В этом едва ли не главная причина недоразумений, возникших по поводу ее в нашем обществе и печати, недоразумений, тяжело и болезненно отозвавшихся на дальнейшей литературной деятельности нашего великого писателя...

В настроении русского общества сороковых годов очевидно происходил известный перелом, под влиянием идей, шедших с Запада. Этот перелом, однако, пропускается без внимания биографами Гоголя, которые, объясняя недоразумения, возникшие между автором «Переписки» и читающей публикой, останавливаются исключительно на перемене в воззрениях самого Гоголя: он-де вдался в мистицизм, который вызвал общее и естественное неудовольствие во всех здравомыслящих людях...

Герцен и его кружок, которому тогда подчинился Белинский, проповедовал, как известно, полное отрицание христианской нравственности, предлагая заменить устаревшие, по его мнению, догматы последней - новой религией...

Несмотря на строгость господствовавшего тогда порядка, эти новые доктрины, подрывавшие основы общественного строя: религию, семью, собственность, патриотизм - пропагандировались с немалым успехом.

В замаскированной форме они проводились и в печати, которая, в лице своих передовых деятелей, по мере возможности, осмеивала «рассейский» патриотизм. Слово «рассейский» было изобретено и введено Белинским, который, как это видно из его интимной переписки, пока только отчасти опубликованной, ставил руководящим принципом для всех просвещенных друзей прогресса «возбуждение ненависти к гнусной рассейской действительности».

«Пора, - писал он в это время, - освободить личность человеческую от гнусных оков неразумной действительности».

Руководимая Герценом и Белинским печать в условной форме, искусно прикрывавшей содержание проводимых идей, осмеивала все начала нашего общественного и государственного строя, а лежащие в основе их правила христианской нравственности выдавала за затхлую ветошь, противную требованиям естественной морали. Эта пропаганда, недосказанная и только сквозившая в печати, в виду цензурных условий, комментировалась и дополнялась путем устных сношений и кружковых словопрений. По отзыву Достоевского, вполне компетентного свидетеля и очевидца и даже, в то время, участника этой пропаганды, она «овладела сердцами и умами молодежи, во имя какого-то великодушия, так как проповедь о презрении к Отечеству прикрывалась идеей всеобщего братства народов, а христианская религия, семья и собственность отвергались в качестве будто бы осужденных наукой и историей понятий, во имя идеи прогресса»[4].

Гоголь спешил со своей книгой недаром.

Уже на следующий год после выхода в свет «Выбранных мест из переписки с друзьями») появился «Манифест коммунистической партии» К.Маркса Ф.Энгельса со словами о том, что «призрак коммунизма бродит по Европе». Там, где жил Гоголь, в западной Европе, разразились революции, повеявшие и на Россию. В стране собирались мятежные общества, кружки, в том числе общество Петрашевского, в которое вошел молодой Достоевский.

Скульптор А.В.Логановский создавал в это же время свои шедевры: «Давид, встречаемый сонмом жен после победы над Голиафом», «Преподобный Сергий благословляет Димитрия Донского на брань с татарами». Немногое из того, что останется от великого Храма у Москвы-реки, когда то, к чему устремился век, совершится.

 

(Продолжение следует)



1 Дружинин А. В. Критика гоголевского периода русской литературы и наши к ней отношения.// Русская эстетика и критика 40-50-х годов XIX века. М.: Искусство, 1982, с. 453.

[2]  Анненский И. Ф. Книга отражений. М., 1979. С. 228

[3]  «Христианская мысль», Киев, 1916, №1, с. 30-32.

[4] Матвеев П. А. Николай Васильевич Гоголь и его «Переписка с друзьями». СПб., 1894,

с. 30, 36, 40-42.

Загрузка...

Организации, запрещенные на территории РФ: «Исламское государство» («ИГИЛ»); Джебхат ан-Нусра (Фронт победы); «Аль-Каида» («База»); «Братья-мусульмане» («Аль-Ихван аль-Муслимун»); «Движение Талибан»; «Священная война» («Аль-Джихад» или «Египетский исламский джихад»); «Исламская группа» («Аль-Гамаа аль-Исламия»); «Асбат аль-Ансар»; «Партия исламского освобождения» («Хизбут-Тахрир аль-Ислами»); «Имарат Кавказ» («Кавказский Эмират»); «Конгресс народов Ичкерии и Дагестана»; «Исламская партия Туркестана» (бывшее «Исламское движение Узбекистана»); «Меджлис крымско-татарского народа»; Международное религиозное объединение «ТаблигиДжамаат»; «Украинская повстанческая армия» (УПА); «Украинская национальная ассамблея – Украинская народная самооборона» (УНА - УНСО); «Тризуб им. Степана Бандеры»; Украинская организация «Братство»; Украинская организация «Правый сектор»; Международное религиозное объединение «АУМ Синрике»; Свидетели Иеговы; «АУМСинрике» (AumShinrikyo, AUM, Aleph); «Национал-большевистская партия»; Движение «Славянский союз»; Движения «Русское национальное единство»; «Движение против нелегальной иммиграции».

Полный список организаций, запрещенных на территории РФ, см. по ссылкам:
https://minjust.ru/ru/nko/perechen_zapret
http://nac.gov.ru/terroristicheskie-i-ekstremistskie-organizacii-i-materialy.html
https://rg.ru/2019/02/15/spisokterror-dok.html

Комментарии
Оставлять комментарии незарегистрированным пользователям запрещено,
или зарегистрируйтесь, чтобы продолжить
Введите комментарий
Николай Булгаков:
О теории «культа личности»
Протоиерей Николай Булгаков считает неосновательным мнение, что Сталин якобы не имеет отношения к Победе в Великой Отечественной войне
15.05.2019
«Душа слышит свет...»
Н.В.Гоголь про нас. Часть 2
01.04.2019
«Душа слышит свет...»
Н.В.Гоголь про нас. Часть 1
31.03.2019
Веру нужно укреплять!
К 50-летию священнического рукоположения протоиерея Валериана Кречетова
09.01.2019
«Сталин был пострижен в монашество...»
Свидетельство Святейшего Патриарха Алексия II
22.11.2018
Все статьи автора
Последние комментарии
«Полуправда хуже лжи» нужно адресовать самому Ю.А. Григорьеву
Новый комментарий от Николай Волынский
28.11.2019
«Я убит подо Ржевом…»
Новый комментарий от Русский Сталинист
06.12.2019
Скоро опять появятся профессиональные диссиденты
Новый комментарий от NNNN
06.12.2019
Заработала авторизация и форум
Новый комментарий от Сергей Житинский - вебмастер РНЛ
04.12.2019
«Стирается грань между Церковью и расколом»
Новый комментарий от Неизвестный
06.12.2019
Защитим семью вместе!
Новый комментарий от Александр Копейкин
05.12.2019
Асмолов и Реморенко против Министерства просвещения
Новый комментарий от Коротков А. В.
02.12.2019