Русская народная линия
информационно-аналитическая служба
Православие  Самодержавие  Народность

Верующий разум

Александр  Казин, Русская народная линия

15.08.2005


Основной принцип русской философии. Продолжение

2. Подвиг русской философии

Как воля, так и ум должны быть принесены в жертву Богу.

П.М.Терновский

Недоступная для отдельного мышления, истина доступна только для совокупности мышлений, связанных любовью.

А.С.Хомяков

Итак, западный модерн интеллектуально убил Бога, превратив философию в мыслительное царство самодостаточного человека. Что касается постмодерна, то он убил и человека, переместив философское мышление в пустое пространство "трансиндивидуальных устройств", будь то концептуальная власть mass-media или любой другой "дисциплинарной машины" цивилизации. По существу, здесь нечего делать собственно философии, ибо здесь не осталось человека - носитель мысли распался на фрагменты, функции, эпифеномены, симулякры, ризомы, трансгрессии, институции, семиозисы, практики... Если называть вещи своими именами, Запад опустил Бессмертного в смертное, а смертного в мертвое: в этом плане знаменитое ницшевское "бог умер" есть несомненная правда.

Нечто совершенно иное происходило и происходит в русской философии. Я говорю "в русской", имея в виду наследование нашей национальной мыслью духовной традиции православного христианства. Человека - и прежде всего его мысль - нельзя отделять от Бога - такова основная идея русской философии. Очерчивая эту позицию более строго, скажем, что фундаментальный принцип нашей философии есть принцип верующего разума. Утверждая себя именно как ум, то есть как рефлексивное (различающее себя и своЈ отношение к бытию) мышление человека, русский ум в то же время хочет оставаться частью православной души, направленной к Богу как держателю всего сущего. Иными словами, русская философия со времени своего возникновения и по сегодняшний день сопротивляется картезианско-кантовскому трансцендентальному соблазну - сводить (редуцировать) мир к человеку или даже вовсе выводить весь мир из него.

Но когда же возникла русская философия? На этот счет есть разные мнения, но очевидно другое: первые восемьсот лет своей христианской истории Русь-Россия прожила вовсе без философии (во всяком случае, без того, что принято называть философией на Западе). Древняя Русь дала великую храмовую архитектуру, гениальную иконопись, замечательную христианскую литературу - но философии par excellence она не знала. Некоторые наблюдатели даже нарекли за это русскую культуру "культурой великого молчания". Конечно, тут сказалось влияние православного исихазма, согласно которому о Сверхсущем лучше молчать, чем говорить ("слово - серебро, а молчание - золото"). В богословии, как известно, это называется апофатикой: Бог не есть что-нибудь в бытии, он выше бытия, он Творец бытия. Вместе с тем, исток русского христианского мышления не сводится к апофатике. Всевышний дарит себя людям через откровение Бога-Сына. Единство любовного нисхождения (кенозиса) Бога и экзистенциального восхождения (молитвы) человека явлено в "Троице" Андрея Рублева, о которой недаром сказано: "если существует "Троица", следовательно, есть Бог" (о. Павел Флоренский).

Что касается философского представления данной проблематики, то она особенно трудна для рассудочного (формально-логического) анализа, поскольку ratio, как мы видели, по природе своей недоверчиво, критично и антропоцентрично. Проще говоря, чтобы рационально помыслить Бога, надо сначала поставить его под сомнение - вот где начало расхождения философии и веры. Как говорит антихрист в "Трех разговорах" Вл. Соловьева, "я и Христа признаю, но это Я признаю его". Рационально-юридическая установка европейского мышления и всей западной культуры не смогла в этом пункте превзойти свою гордыню, то есть отвергнуть себя (свое самообоснование, свои формально непреложные "права человека) во имя пострадавшего за людей Христа - но это сделало мышление православно-русское. Для верующего разума невозможен не только картезианский дискурс о "боге-обманщике" - для него немыслим человекомир без богомира. Именно по этой причине Русь не породила своего кантианства и ницшеанства (20). Она не могла сказать вслед за Сократом "Я знаю, что я ничего не знаю", потому что она не забыла Бога. "Слово о законе и благодати" киевского митрополита Илариона (середина ХI века) содержит в себе великолепные образцы интеллектуальной диалектики, но это диалектика верующего разума, опирающаяся на единосущие мира во Христе, а не на судебную тяжбу суверенного cogito c далеким и вообще гипотетическим демиургом. Почти тысячелетие после Крещения Руси наша национальная мысль прямо сопротивлялась отделению философии от богословия. Локализовать Бога в недрах тварного человеческого Я, и потом разглядывать его в оптике объекта для субъекта, то есть в виде "трансцендентального феномена", было бы для русского сознания кощунством. В этом, если угодно, и сказалась русская идея: живи не так, как хочется, а так, как Бог велит. "Идея нации есть не то, что она сама думает о себе во времени, а то, что Бог думает о ней в вечности" (21).

Формулируя свой взгляд на русскую философию в общем виде, приходится констатировать, что философии в европейском смысле этого слова в России никогда не было и быть не могло. Малосущественные исключения, вроде А.И.Веденского с его неокантианстовм или Г.Г.Шпета с его вторичной феноменологией, только подтверждают правило. ЕщЈ Пушкин заметил, что метафизика по-русски пока не изъяснялась - и правильно делала, добавлю я от себя. О том, что русское любомудрие в принципе отличается от романо-германского антропоцентризма (во всех его вариантах), в 40-х - 50-х годах Х1Х века последовательно размышлял И.В.Кирееевский. Именно Ивану Киреевскому принадлежит заслуга первой системной, как сказали бы сейчас, саморефлексии русской мысли. Зрелый Киреевский вовсе не был романтиком, в стиле "Германии туманной" (22) - это был христианский мыслитель, который на интеллектуальном уровне своей эпохи показал, что целостный русский дух не Бога и космос размещает в себе, а себя и космос - в Боге (точнее, в промысле Его). В сущности, в концепции Киреевского мы имеем дело с переводом на язык Х1Х столетия фундаментального учения св. Григория Паламы (ХIV век) о божественном свете, поддерживающем склонную к распаду материальную вселенную. Как бы то ни было, в начале русского национального философствования всегда присутствует сокрушающая любые искусственные перегородки онтологическая мощь личного Абсолюта, а это значит, что она (русская философия) - не совсем философия. Философская интерпретация веры - вот что она такое!

У самого Киреевского эта стратегическая для русского ума линия связанности ("стяженности") сущего в Божьем луче философски трактуется как нераздельность духовных, экзистенциальных и познавательных энергий существования. Можно сказать даже, что русская профессиональная философия в лице Киреевского также (подобно европейскому рационализму) настаивает на единстве бытия и мышления, но именно под знаком открытости, а не тождества их друг для друга. Бытие и сознание сотворены любящим (а не лукавым, как у Декарта) Богом, они опираются на общий для них и одинаково превосходящий их Логос; в этом их родство, реализуемое и энергийно, и теоретически, и нравственно, и эстетически. Здесь - корень онтологизма русской религиозной философии: бытие и сознание суть две стороны одного мира, созданного и охраняемого (гарантируемого) любовным попечением трансцендентного Отца.

Представим слово самому Киреевскому. Вот заключение его знаменитой статьи "О характере просвещения России и его отношении к просвещению Европы" (1852): "Христианство пришло на Запад через учение Римской Церкви; в России оно основано на светильниках Церкви Православной. Богословие на Западе имеет характер рассудочной отвлеченности - в Православии оно сохранило внутреннюю цельность духа; там раздвоение сил разума - здесь стремление к их живой совокупности; там движение ума к истине посредством логического сцепления понятий - здесь стремление к ней посредством внутреннего возвышения самосознания к сердечной целостности; там искание наружного, мертвого единства - здесь стремление к внутреннему, живому; там Церковь смешалась с государством, соединив духовную власть со светскою и сливая церковное и мирское значение в одно устройство смешанного характера - в России Церковь оставалась несмешанной с мирскими целями и устройством (т.е. не превращалась в государство и не вступала с ним в "конкордат", как в папизме, а находилась с ним в состоянии симфонии. - А.К.); там схоластические и юридические университеты - в древней России молитвенные монастыри, сосредоточившие в себе высшее знание; там рассудочное и школьное изучение высших истин - здесь стремление к их живому и цельному познаванию; там государственность происходит от насилий завоевания - здесь из естественного развития народного быта; там враждебная разграниченность сословий - в древней России их единодушная совокупность; там искусственная связь рыцарских замков - здесь согласие всей земли; там собственность как основание гражданских отношений - здесь собственность как выражение отношений личных; там право как справедливость внешняя - здесь внутренняя; там революция - здесь естественное возрастание быта; там щеголеватость роскоши и искусственность жизни - здесь простота; там внутренняя тревожность духа при рассудочной уверенности в своем нравственном совершенстве - у русского глубокая тишина и спокойствие внутреннего самосознания при постоянной недоверчивости к себе и при неограниченной требовательности нравственного усовершенствования; одним словом, там - разделение духа, в России - стремление к цельности бытия внутреннего и внешнего" (23).

Как говорится, ни убавить, ни прибавить - все верно у Киреевского. Читатель, разумеется, обязан помнить, что речь у Киреевского все время идет о принципе, или, лучше сказать, о пределе западного и русского духа, а не о его многочисленных нарушениях там и здесь; но исключения, как известно, только подтверждают правило. Иваном Киреевским схвачены некоторые чрезвычайно важные стороны замысла Божьего о России - так что даже если бы она вовсе отказалась от него, эти грани ее жизни и души никуда бы не делись, но только извратились бы самым ужасным образом. Пока же подчеркнем еще раз, что мышление Ивана Киреевского есть ответ Западу русского ума - ума, просветленного православной молитвой. В учении Киреевского собрались те качества, которыми овладела русская мысль после петровской реформы (точность методологии, системный характер дискурса), и вместе с тем это был именно верующий ум, слитый в одно целое с надеждой и любовью. При всей глубине рассуждения, у Киреевского нет ни капли той автономно-смысловой схемы, которая порождает "из себя" законы вселенной. Вопреки спорности, а, с современной точки зрения, и наивности некоторых положений Киреевского, высшим его достижением следует признать ту интеллектуальную позицию, которую он противополагает западной - позицию воцерковленного разума. У Киреевского мы встречаемся с типом мышления святых Отцов, обращенным к культурной реальности Х1Х века. Если современник Киреевского П.Я.Чаадаев попытался привить русской мысли картезианский метод всеобщего сомнения (и у него, естественно, ничего не получилось), то Киреевский подошел к проблеме оснований знания (онтологических и гносеологических критериев истины) с верой и любовью, и она открылась ему. "Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я - медь звенящая или кимвал звучащий" (1 Кор. 13, 1). Истина не исчерпывается "трансцендентальным единством апперцепции" или непротиворечивостью вывода. Истина вообще не есть суждение: она есть качество положенного Богом бытия, соотнесенное с подобным же качеством постигающей его человеческой мысли. Истину нельзя знать, в ней можно только быть.

Подводя итог сделанному этим классиком русской религиозной философии, скажу, что в трудах Киреевского прочерчены совершенно ясные линии соотношения между богословием, философией и наукой на Руси. Новизна Киреевского заключается не в том, что он сказал о характере русского национального ума и его отношении к жизни нечто неслыханное (хотя и изрядно подзабытое в петербургскую эпоху), а в том, что он взглянул на него с позиции христианского Логоса, полностью подтвердив то, о чем со времен митрополита Илариона твердило русское богословие: если нет мира без Бога, то нет и мысли без Бога. Пройдя "гносеологический искус", проделав "рефлексивную процедуру" по всем правилам германских профессоров, Киреевский отверг как восточный (языческий) пантеизм с его растворением человека в Абсолюте, так и западный (тоже языческий) имманентизм с его редукцией Абсолюта к априорным структурам чистого разума. Благодаря такому подходу, Иван Киреевский оказался фактическим основоположником русской светской христианской философии, точнее говоря, еЈ первой и главной онтологической модели. Если богословие исходит в своЈм учении о Боге, человеке и мире из откровения самого Бога, а наука развивает теорию вселенной с точки зрения природы, то философия осмысляет сущее (в том числе и Бога и природу) с позиции самого человека - но верующего человека, как это и показал Киреевский. Верующее сознание не замкнуто на самое себя, оно опытно воспринимает и логически осознает нечто более мощное, чем конечный и грешный тварный рассудок - такова фундаментальная духовно-онтологическая предпосылка гносеологии, этики и эстетики в русской философии. Истина (она же благо и красота) в конечном счете есть не "что", а Кто.

Несколько коротких статей Киреевского "томов премногих тяжелей". Иван Васильевич, этот сын русского масона и выученик Гегеля, открыл собой целый ряд выдающихся наших национальных мыслителей, которые решительно отмежевались от "самообосновывающихся" интеллектуальных конструкций. Предметом их философствования стало сущее, покоящееся в любящей руке Сверхсущего. Если привести литературную параллель такой интеллектуальной позиции, то это общий мировоззренческий горизонт великих русских писателей первой половины ХIХ века, и прежде всего Пушкина, Лермонтова и Гоголя. В ХХ столетии философское умозрение в Божьем луче последовательно осуществлял Иван Александрович Ильин. Это был подлинно царский путь творчества и познания - не куда-то в сторону, а к себе домой, на свою духовную родину. Но путь этот трудный...

* * *

Русская философия никогда не занималась чем-либо другим помимо души, личности и внутреннего "подвига"

А.Ф.Лосев.

Итак, в творчестве И.В.Киреевского впервые в России была отрефлексирована исходная позиция верующего разума - отказ от логического трансцендентализма, который в христианском понимании есть гордыня ("похоть") ума, желающего подчинить себе Божий мир. В этом плане можно сказать, что русская философия началась с жертвы - с интеллектуальной жертвы Создателю, ибо "мудрость мира сего есть безумие перед Богом" (1 Кор. 3.,19). Вместе с тем указанная жертва в религиозном, в нравственном и в теоретическом отношении явилась торжеством русского ума, потому что предоставила в распоряжение нашей национальной мысли такой инструмент, о котором никогда не знала или прочно забыла западная традиция. Я имею в виду прежде всего духовную соизмеримость божественного и человеческого начал, достигаемую не за счет атеистического упразднения одного из этих участников мировой драмы, а путем согласия (симфонии) их в пространстве веры.

Термин "симфония", как известно, употреблялся в Византии и на Руси для обозначения свободного единства церковной и светской власти. И.В.Киреевский, А.С.Хомяков и другие старшие славянофилы осуществили подобную симфонию на материале культуры - прежде всего в рамках классической философской проблематики связанности бытия и мышления. Не бытие феноменально, а мысль бытийна, потому что религиозна - вот самая короткая формула коренного православно-русского онтологизма в миросозерцании вообще. По существу, такого же исходного пункта в своей исследовательской программе придерживались и другие главные направления русской мысли ХIХ - ХХ веков, которые мы сейчас назовем: 1. антропологическая парадигма; 2. символическая парадигма (24).

Начнем с первой. Под антропологической парадигмой я имею в виду прежде всего ту линию русского религиозного мышления, которая представлена именами Н.Н.Страхова, Л.М.Лопатина, П.Е.Астафьева, В.И.Несмелова и некоторых других мыслителей - к сожалению, мало известных теперь не только широкой публике, но и специалистам-историкам. В этом плане большую ценность имеет недавно опубликованная книга современного петербургского философа Н.П.Ильина (Мальчевского) "Трагедия русской философии", в которой на огромном фактическом материале показано значение указанных мыслителей для судеб нашей страны и культуры. К сожалению, книга Ильина, при всех своих несомненных достоинствах, не лишена недостатков, первый из которых - резкое (я бы сказал, агрессивное) противопоставление только что упомянутых философов другим нашим национальным мыслителям, прежде всего В.С.Соловьеву и его школе.

Что же в действительности представляет собой антропологическое направление в русской философии? Говоря коротко, это тот же самый христианский онтологизм, только обращенный на этот раз в глубину человеческого существа. Если перед Хомяковым и Киреевским стояла задача разработки общих духовно-религиозных и гносеологических основ русской национальной философии - и прежде всего принципа открытости богосозданного бытия мыслящему человеческому духу - то Н.Н.Страхов и его единомышленники сосредоточили своЈ внимание на отношении логического (рационального) мышления к личному бытию человека. Не случайно Николай Страхов назвал одну из своих работ "Мир как целое". Со времен Сократа перед людьми стоит вопрос о познании "двух бездн" - внешней и внутренней, макрокосма и микрокосма. Обе эти размерности сущего бесконечны, только первая - вдаль, а вторая - вглубь. Тайна человека не менее захватывающая, чем тайна вселенной - и вот антропологическая школа (25) в русской философии доказала, что и о внутренней реальности (умопостигаемом духовном ядре) тварной личности можно и нужно говорить с христианских позиций. Если старшие славянофилы противостояли в своей методологии в первую голову западному рационализму с его формально-юридическим "захватом" бытия, то русские мыслители-антропологи (сюда бы я отнес также Н.Я.Данилевского и К.Н.Леонтьева с их религиозными теориями культуры) развивали свои концепции в вольном или невольном споре с более поздним европейским редукционизмом, сводящим феномен человека к власти, к хотению, к обладанию. Дело не том, читали ли Страхов с Астафьевым Маркса и Ницше - русская мысль второй половины ХIХ века по существу отличалась от европейской "фаустовской" модернизации человека именно тем, что искала в нЈм образа Божия, а не образа "танцующей бездны". Совершенно справедливо пишет Николай Страхов: "С появлением христианства человек стал в новые отношения к Богу и природе, именно потому, что человеческая личность получила неизмеримо высокое значение, какого она никогда не имела в древнем мире. Когда Бог явился во плоти и назвал людей своими сынами и братьями, тогда, естественно, для души и мысли человеческой должен был начаться новый период" (26).

Однако тут возникает вопрос о способе познания внутренней реальности человека. Если мы исходим из идеи человека как создания Бога, несущего в себе его образ (а у святых и подобие), то как мы можем прикоснуться мыслью к этой - в полном смысле слова запредельной - подоснове нашего "Я". Тайна личности - уникальной и несводимой ни на что другое (имманентного космоса) - поддается рациональному осмыслению не более, чем тайна "большой" вселенной. Более того, при сугубо рациональном (формально-логическом) подходе душа другого человека - и даже духовная глубина моего собственного Я - становится для меня абсолютно непознаваемой. Другой делается для меня "чужим", а я сам для себя - "другим". В рамках характерного для западного теоретизирования феноменально-позитивистского анализа внутренняя реальность (глубинное онтологическое "Я) личности оказывается столь же субъективной конструкцией, как и еЈ внешняя реальность ("не-Я"). И чужой мне другой, и моя собственная Я-концепция оказываются в таком случае в границах моего трансцендентального Ego. Повторяется драма Сократа: познавая только себя, ты самого себя и убиваешь...

Чтобы выйти из этого заколдованного круга "абсолютного" самосознания, надо преодолеть его пределы. На языке философии это называется метафизическим актом, на языке этики - подвигом. Как писал тот же Страхов, "истина доступна человеку во всем еЈ величии, во всем сиянии" (27). Это возможно только благодаря тому, что верующий разум энергийно двигает (по-двигает) себя в сторону метафизического света, то есть утверждает истинное бытие за формальными границами себя самого - как вне, так и внутри человека. При этом акт утверждения трансцендентного корня личности - то есть усилие и умение разглядеть Бога "там, внутри" - носит отнюдь не рациональный, а именно религиозный, мистически-волевой характер. Или, если сказать иначе: единственным основанием (ratio) подобного сверхлогического действия является личное чудо - пережитая во мне самом симфония божественного Логоса и сотворенного им мира. И.А.Ильин уже в ХХ веке удачно назвал такое переживание "аксиомой религиозного опыта".

Если говорить о дальнейших путях указанной философско-антропологической школы в России, то высшим еЈ достижением, без сомнения, надо признать двухтомную "Науку о человеке" Виктора Ивановича Несмелова (1863 - 1937). Виктор Иванович Несмелов, будучи преподавателем Духовной академии, разворачивает на страницах своих сочинений именно религиозно-философский подход к феномену человека. Человек у Несмелова как раз озабочен вопросом о самом себе, о своей собственной онтологической природе, и приходит к выводу, что идеальное ядро человека противоречит природе материального мира. Несмелов подчеркивает "факт существования человека с такими реальными свойствами, которые на самом деле находятся в решительном противоречии и с природой мира, в котором живет человек, и с природой самого человека как составной части мирового целого. Эти исключительные свойства человеческой природы заключаются в разуме и в свободной воле человека... Быть разумным значит не только познавать эмпирически данное бытие, но и творить идеи бытия, и быть свободным значит не только изменять формы и процессы эмпирически данного бытия, но и творить само бытие по идеям творческого разума о нЈм"(28). Иными словами, "мы сами с безусловными свойствами нашей условной природы объективно представляем идеи, реальные образы Бога". Или ещЈ сильнее: "образ Божий в человеке не возникает под формою какого-нибудь сознания, а представляется самою человеческою личностью во всем объеме еЈ природного содержания, так что это содержание непосредственно открывает нам истинную природу Бога, каким Он существует в Себе Самом" (29).

Очень смелое утверждение! Можно сказать, что Виктор Несмелов здесь идет предельно далеко - так далеко, как только может позволить себе философский дискурс, осуществляемый не с позиции божества, а с точки зрения наличного индивида. Собственно говоря, это и есть христианская философия, осуществляемая силой верующего разума, верующей разумной личностью (что фактически одно и то же). Единственный комментарий, который я могу сделать по этому поводу - это указание на эмпирический характер антропологии Несмелова. Автор "Науки о человеке" говорит о божественной реальности в людях так, как будто образ Божий объектно дан, предметно явлен в человеке как некая вещь, как "это". Между тем Бог в тварном мире - включая и внутренний космос личности - присутствует таинственно, лишь своими энергиями, но не своей природой ("усией"). Никакие, даже самые идеальные и противоречащие материальной тяжести бытия, "свойства" человека сами по себе не могут служить "доказательствами бытия Божия" (30). Сопоставлять качества человека с природой Бога можно только при условии веры в него как Сверхсущего - иначе может получиться уже знакомый нам фихтевско-гегелевский транцендентализм, отождествляющий человека с божественным "понятием", или вовсе фейербаховский материализм, просто "выводящий" божественность из человечности. Концепция Несмелова совершенно верна и даже гениальна в горизонте богословия, которое развивает свой взгляд на человека на основе евангельского откровения о Богочеловеке - но в кругозоре философии необходимо оговорить совершаемый здесь метафизический переход (по-двиг) от данности к заданности, от факта к акту. Как известно, никакие чудеса не убеждают неспособного к вере человека в существовании Бога: "блаженны не видевшие и уверовавшие" (Ин., 20, 29).

* * *

Милый друг, иль ты не видишь,

Что всЈ видимое нами -

Только отблеск, только тени

От незримого очами?

Вл. Соловьев.

Итак, мы кратко рассмотрели две ключевые модели христианской русской философии, в еЈ отличии от западного гуманистического дискурса - еЈ онтологичекую и антропологическую ветви. При этом мы подчеркнули, что в обоих вариантах русская мысль носит религиозно-бытийный характер: в первом случае она своим метафизическим актом утверждает Бога как творца вселенной, во втором - она утверждает Его как глубинное ("тайное") измерение человеческого Я. Таков теоцентрический пафос нашего национального ума, в отличие от антропоцентрической (языческой) доминанты европейского интеллекта, всеми возможными способами утвверждающего человека в качестве универсального центра космоса.

 

Третьей основной моделью русской философии является символическая религиозная философия, которую часто называют "софиологией" или "новым религиозным сознанием". Основоположником еЈ является, как известно, В.С.Соловьев, а главными представителями - П.А.Флоренский, С.Н.Булгаков, С.Н.Трубецкой, Е.Н.Трубецкой, Н.А.Бердяев, В.Ф.Эрн, С.Л.Франк, Л.П.Карсавин, Н.О.Лосский и ряд других, менее крупных мыслителей. Здесь я должен сделать некоторое отступление. Как известно, значительная часть указанных философов была выслана из СССР в 1922 году на знаменитом "философском пароходе", само упоминание о них в Советском Союзе было запрещено. Фактическое возвращение названных представителей нашей национальной мысли в Россию началось только после 1988 года - после государственного празднования тысячелетия Крещения Руси. Однако в последнее время мы опять встречаемся с тенденцией к запрету "нового религиозного сознания" - на это раз со стороны представителей самой христианской мысли. Наиболее серьЈзной попыткой такого рода является уже упоминавшаяся выше книга Н.П.Ильина (Мальчевского), где "религиозные философы" обвиняются в создании "параллельного богословия", Вл. Соловьев именуется "философствующим Смердяковым", а у о. Павла Флоренского обнаруживаются "трещины в рассудке".

Спора нет - у софиологии много грехов. Кто без греха, первый брось в неЈ камень. Концепции Владимира Соловьева и его последователей были тем, чем они были - светской формой религиозной философии, делом верующего разума. Насколько такая практика была православной и тем более богословской - это другой вопрос, требующий внимательного обсуждения. В любом случае, грубость тут неуместна. Иначе можно попасть в то место современного "интеллектуального пространства", где находится некий господин Т., опубликовавший в 1994 году в либеральном журнале "Звезда" сочинение под названием "Об одной ошибке русской философии", где он тоже "запрещает" русскую философию начала ХХ века - по причине еЈ "тоталитаризма" (идея всеединства, соборности), "нелюбви к свободе" (община) и прочих чудовищных для просвещенного европейца вещах. С господином Т. всЈ ясно - он не понимает русскую философию (и вообще Россию), потому что не любит, и не любит, потому что не понимает. Н.П.Ильин занимает, казалось бы, прямо противоположную позицию - почему же крайности сходятся?

Дело в том, что религиозно-философские воззрения В.С.Соловьева и его последователей носят символический характер. Есть строгое церковное (соборное) богословие, опирающееся на канонически признанные догматы и авторитет отцов Церкви - и тут никаких "художеств" быть не может, хотя, как мы знаем, в самом богословии существовала символическая александрийская школа (поддержанная, в частности, такими светочами православия, как св. Григорий Богослов и св. Григорий Нисский), а в личном богословствовании допускаются так называемые "теологумены" (взгляды, принадлежащие только данному автору). Что касается Владимира Соловьева, то он весь состоит из "теологумен" - и именно потому он философ, а не богослов. Соловьевская идея всеединства - и прежде всего его трактовка взаимодействия Бога и человека в мировой истории - может быть интерпретирована по-разному (в том числе даже как "мистический позитивизм"), но в любом случае она читается как символ - обозначение бесконечного через конечное. В русской философии второй половины Х1Х века Вл. Соловьев явился наиболее последовательным теоретиком (и практиком) символизации духа через многообразие культуры, что само по себе может относиться как к христианскому, так и к нехристианскому смысловому полю. ВсЈ зависит от путей конкретизации образа Всеединства-Софии (31). На протяжении своего тридцатилетнего творческого пути Владимир Соловьев был разным - "славянофилом", "теократом", "апокалиптиком". Я приведу сейчас выдержку из его статьи "Три силы" (1977), которая характеризует его именно как христианского и патриотического мыслителя:

"Итак, третья сила, долженствующая дать человеческому развитию его безусловное содержание, может быть только откровением высшего Божественного мира, и те люди, тот народ, через который эта сила имеет проявиться, должен быть только посредником между человечеством и тем миром, свободным, сознательным орудием последнего. Такой народ не должен иметь никакой специальной ограниченной задачи, он не призван работать над формами и элементами человеческого существования, а только сообщить живую душу, дать жизнь и целость разорванному и омертвелому человечеству через соединение его с Вечным Божественным Началом. Такой народ не нуждается ни в каких особенных преимуществах, ни в каких специальных силах и внешних дарованиях, ибо он действует не от себя, осуществляет не свое. От народа-носителя третьей Божественной силы требуется только свобода от всякой ограниченности и односторонности, возвышение над узкими специальными интересами, требуется, чтоб он не утверждал себя с исключительной энергией в какой-нибудь частной низшей сфере деятельности и знания, требуется равнодушие ко всей этой жизни с ее мелкими интересами, всецелая вера в положительную действительность высшего мира и покорное к нему отношение. А эти свойства несомненно принадлежат племенному характеру славянства, в особенности же национальному характеру русского народа. Но и исторические условия не позволяют нам искать другого носителя третьей силы вне славянства и его главного представителя - народа русского, ибо все остальные исторические народы находятся под преобладающей властью той или другой из двух первых исключительных сил: восточные народы - под властью первой, западные - под властью второй силы. Только славянство, и в особенности Россия, осталась свободною от этих двух низших потенций и, следовательно, может стать историческим проводником третьей. Между тем две первые силы совершили круг своего проявления и привели народы, им подвластные, к духовной смерти и разложению. Итак, повторяю, или это есть конец истории, или неизбежное обнаружение третьей всецелой силы, единственным носителем которой может быть только славянство, и русский народ.

Внешний образ раба, в котором находится наш народ, жалкое положение России в экономическом и других отношениях, не только не может служить возражением против ее призвания, но скорее подтверждает его. Ибо та высшая сила, которую русский народ должен провести в человечество, есть сила не от мира сего, и внешнее богатство (Золото. - А.К.) и порядок (Меч. - А.К.) относительно ее не имеет никакого значения. Великое историческое призвание Росси, от которого только получают значение и ее ближайшие задачи, есть призвание религиозное в высшем смысле этого слова. Когда воля и ум людей вступят в действительное общение с вечно и истинно существующим, тогда только получат свое положительное значение и цену все частные формы и элементы жизни и знания - все они будут необходимыми органами или посредствами одного живого целого. Их противоречие и вражда, основанная на исключительном самоутверждении каждого, необходимо исчезнет, как только все вместе свободно подчинятся одному общему началу и средоточению.

Когда наступит час обнаружения для России ее исторического призвания, никто не может сказать, но все показывает, что этот час близок, даже несмотря на то, что в русском обществе не существует почти никакого действительного сознания своей высшей задачи. Но великие внешние события обыкновенно предшествуют великим пробуждениям общественного сознания. Так, даже Крымская война, совершенно бесплодная в политическом отношении, однако повлияла на сознание нашего общества. Отрицательному результату этой войны соответствовал и отрицательный характер пробужденного ею сознания. Должно надеяться, что готовящаяся великая борьба (Балканский поход 1877-1878 годов. - А.К.) послужит могущественным толчком для пробуждения положительного сознания русского народа. А до тех пор мы, имеющие несчастье принадлежать к русской интеллигенции, которая вместо образа и подобия Божия все еще продолжает носить образ и подобие обезьяны, - мы должны же, наконец, увидеть свое жалкое положение, должны постараться восстановить в себе русский народный характер, перестать творить кумира изо всякой узкой ничтожной идейки, должны стать равнодушнее к ограниченным интересам этой жизни, свободно и разумно уверовать в другую, высшую действительность. Конечно, эта вера не зависит от одного желания, но нельзя также думать, что она есть чистая случайность или прямо падает с неба. Эта вера есть необходимый результат внутреннего душевного процесса - процесса решительного освобождения от той житейской дряни, которая наполняет наше сердце, и от той мнимо научной школьной дряни, которая наполняет нашу голову. Ибо отрицание низшего содержания есть тем самым утверждение высшего, и, изгоняя из своей души ложных божков и кумиров, мы тем самым вводим в нее истинное Божество" (32).

Если бы В.С.Соловьев целиком остался на данной позиции, его имя было бы золотыми буквами вписано в историю русской православной мысли. Единственную достойную России цель национального существования Владимир Соловьев находил не в какой-либо частной задаче (форме), а в историческом воссоздании на земле образа Пресвятой Троицы через единство Церкви, Державы и Народа ("православие, самодержавие, народность", если воспользоваться известным выражением графа С.С.Уварова). Об этом прямо написано в его работе "Русская идея". При постановке такой соборной задачи Соловьев не отличался в конечном счете ни от Киреевского с Хомяковым, ни от Данилевского с Леонтьевым, ни даже от Страхова с Астафьевым. Различие - и нередко радикальное - проявлялось в способах ее решения. В.С.Соловьева заботила Русь именно как мировая посредница между "отвлеченными началами" - экономики и политики, нравственности и искусства, личности и державы. "Каким ты хочешь быть Востоком - Востоком Ксеркса иль Христа?" - спрашивал этот поэт-философ. С течением времени, однако, когда достижимость универсальной "свободной теократии" становилась для него все более отдаленной, а на передний план истории все яснее выступало антихристово зло, Соловьев указал для России опасность панмонголизма:

От вод малайских до Алтая

Вожди с восточных островов

У стен поникшего Китая

Собрали тьмы своих полков.

Как саранча, неисчислимы

И ненасытны, как она,

Нездешней силою хранимы,

Идут на север племена.

О Русь! забудь былую славу:

Орел двуглавый сокрушен,

И желтым детям на забаву

Даны клочки твоих знамен.

Смирится в трепете и страхе,

Кто мог завет любви забыть...

И третий Рим лежит во прахе,

А уж четвертому не быть.

Можно сказать, что в этом стихотворении мы имеем одно из эсхатологических предостережений Соловьева. Чуть ранее о китайском нашествии, которым будут пожраны "распустившиеся в европейской буржуазии" народы, писал К.Н.Леонтьев; позднее с теми же мотивами выступили Д.Мережковский и А.Белый. За год до смерти Соловьев пишет свои знаменитые "Три разговора" с "Краткой повестью об антихристе", где предрекает период мировых катастроф и войн, от которых людей на некоторое время избавит человек гениального ума и безукоризненной нравственности - это и будет антихрист. Буржуазный Запад, содрогнувшийся перед "метафизической китайщиной", от которой его придет спасать лжехристос - такое будущее видится теперь Соловьеву. К чести философа, следует отметить, что первым узнает и обличает антихриста на всемирном соборе старец Иоанн - представитель православия.

Сегодня, через сто лет после этих тревожных предсказаний автора "Трех разговоров", мы можем воочию наблюдать, что их актуальность не только не уменьшилась, но увеличилась с течением времени. Всемирная "китайщина" (она же "американщина") - это пошлейший нигилизм и безразличный к истине мировоззренческий и практический позитивизм, быстро заволакивающий своей смертельной пеленой духовную жизнь людей и целых народов. На современном языке это называется глобализацией - управляемая "интеррелигия", спекулятивная экономика, постмодернистское искусство, виртуальный секс. Если Третий Рим - православная Россия - действительно падЈт во прах, то история христианства на земле закончится.

Итак, вся система соловьевских категорий и образов - это символы (философские и поэтические) таинственного присутствия Божьего в самых разных уголках мироздания, в любых "частицах бытия". "Дух дышет, где хочет" (Ин. 3, 8) и никто не имеет права окончательно закрывать ему доступ туда или сюда. Конечно, по-своему прав был Н.А.Бердяев, говоря, что символисты верили больше в Софию, чем в Христа (33). Но тогда надо вычеркнуть из Библии слова Премудрости Божьей, которая говорит о себе: "Господь имел меня началом пути Своего, прежде созданий своих, искони... Тогда я была при НЈм художницею, и была радостию всякий день, веселясь пред лицем Его во всЈ время" (Притч. 8, 22-30). Тогда надо разрушить софийские соборы Новгорода и Киева. Тогда надо отвергнуть Данте, и ГЈте, и позднего Шеллинга, и ещЈ многих других мыслителей и художников, воспринимавших энергии Божьи через их воплощение в тварной - в том числе и женственной - ипостаси. Тогда и пушкинский "гений чистой красоты" может показаться чем-то языческим...

Бесспорно, что София в качестве "четвертого лица" христианской Троицы - это ересь (34). Но София как отблеск небесного сиянья в земной юдоли - это реальность, доступная философскому и художественному умозрению. То же самое относится и к когнициям "нового религиозного сознания" - тому же Бердяеву с его "смыслом творчества", Л.П.Карсавину с его "симфонической личностью", С.Л.Франку с его "непостижимым". Все они были философскими символистами, разделяя в этом плане господствующие интеллектуально-художественные установки русского серебряного века. К тому же типу нашей духовной культуры принадлежали - со стороны искусства - крупнейшие поэты ХХ века Александр Блок и Николай Гумилев (35). Религиозно-философский символизм ("софианство"), как и его художественные аналоги, могут быть в определенном плане сопоставлены с германским абсолютным идеализмом и поэтическим романтизмом: то же снятие антиномии между Богом и миром, та же сакрализация грешного человека, тот же лирический восторг. Однако коренное различие между ними заключается в том, что германский гений осуществлял свой модернистский проект на принципе человекобожества, помещая в центр вселенной трансцендентальное Ego, тогда как русский философский модерн, пройдя в развитии похожие стадии, всЈ же оставался в глубине своей онтологически-религиозным, как и вся наша национальная культура. В некотором роде можно сказать, что русский философский модернизм не удался - он всЈ равно остался скорее с Богом, чем с его противником.

Завершить этот раздел мне хотелось бы ссылкой на А.Ф.Лосева (1893 - 1988) - великого русского мыслителя ХХ столетия. Это был последний классический мыслитель - не только в России, но, возможно, и в мире. Вся его онтология, логика, диалектика, эстетика были пронизаны христианским Логосом: он действительно мыслил "не от себя". ЕщЈ важнее то, что он и в советских концлагерях оставался тайным монахом. Подобно о. Павлу Флоренскому и Льву Карсавину, он жизнью оплатил свою мысль и веру. И вот этот выдающийся православный логик и диалектик, размышляя об устройстве земли и неба, пишет буквально следующее: "Кто во что влюблен, тот и превозносит объективность соответствующего предмета своей любви. Вы влюблены в пустую и черную дыру, называете еЈ "мирозданием", изучаете в своих университетах и идолопоклонствуете перед нею в своих капищах. Вы живете холодным блудом оцепеневшего мирового пространства и изувечиваете себя в построенной вами самими черной тюрьме нигилистического естествознания. А я люблю небушко, голубое-голубое, синее-синее, глубокое-глубокое, родное-родное, ибо и сама мудрость, София, Премудрость Божия голубая-голубая, глубокая-глубокая, родная-родная" (36). Что же, и Лосев "софианец"? Если угодно, да, потому что он осуществляет свой метафизический акт одновременно верой, умом и чувством (цельным духом, как сказали бы Киреевский с Хомяковым), прекрасно понимая при этом, что логическое понятие вместе с художественным образом суть не что иное, как символы Самого самого. Одна из самых глубоких теоретических работ Лосева так и называется "Самое само". Здесь он тщательно анализирует отношение вещи к еЈ свойствам (предикатам), и приходит к выводу, что любая вещь (к примеру, старая калоша) абсолютно трансцендентна не только по отношению к отдельным своим признакам, но даже к их совокупности. Что уж тут говорить о таких "вещах", как "другой", "чужой" или моЈ собственное глубинное Я. В предельной степени это относится к Абсолюту - Творцу здешнего бытия. А это означает, что даже строгие богословские категории не в состоянии передать полноты Сверхсущего, что они в известной мере символируют Его - тем более это относится к рациональным понятиям разума и к образам искусства. "Мы отчасти знаем и отчасти пророчествуем" (1 Кор. 13, 9). Как раз последнее имеет в виду Лосев, когда пишет, что "самое само, не будучи символом, может быть дано только в интерпретативном символе" (37). Но где гарантия, что тот или иной философ, художник или даже богослов не ошибается в своей интерпретации Самого? "Этот вопрос, трудный для субъективистской философии, почти не существует для нас. Дело в том, что всякое становление, включая и духовную деятельность человека, всегда есть становление абсолютной самости, ибо последняя, будучи всем, уже ничего не содержит вне себя. Всякая становящаяся вещь и весь человек с его свободной духовной деятельностью есть не что иное, как момент, выражение, излияние, действие и проч. только абсолютной самости. И поэтому, как бы капризен ни был человек в установлении тех или иных интерпретаций, всЈ же сам-то он есть не более как та или иная интерпретация абсолютной самости. Интерпретирующая деятельность человека условна, шатка, гипотетична, капризна, но она есть отражение абсолютных энергий самого самого. И в этом - гарантия их осмысленности и правды. Это не значит, что человек не может ошибаться. Но это значит, что человек может не ошибаться" (38). Верующий разум свидетельствует этими словами о своих возможностях и пределах - дальше уже начинается святость.

* * *

Есть такая страна - Бог. Россия граничит с ней.

Р.-М.Рильке

Подводя итог этой небольшой работе, подчеркнем ещЈ раз: новоевропейское ratio и христианский верующий разум представляют собой две различные позиции человека относительно Бога и природы. Со времен Ренессанса до наших дней Запад развивал в философии (и вообще в культуре) антропоцентрический принцип Ego как "пастуха" бытия, будь то собственно рационализм картезианского типа, или германский трансцендентализм, или "философия жизни" марксовско-ницшевско-фрейдовского замеса. Собственно говоря, западное философствование после Ренессанса было ничем иным, как интеллектуальным сопровождением проекта модерна в Европе, претендовавшего на обожествление человека и достижение им успеха (счастья, богатства, власти) на этой земле, здесь и теперь. Разумеется, такой проект был утопичен с самого начала, что и зафиксировал постмодерн: экологический предел природы и нравственный коллапс культуры, не различающей больше верха и низа, правды и кривды, радости и страдания, мужского и женского, полета и падения, жизни и смерти, Бога и сатаны. Ключевые тенденции постмодерна, будучи продолжены в будущее хотя бы ещЈ на сто лет, грозят смертью всему человечеству.

Путь православной России в истории был другой (39). Иоанновская душа России не дерзала вызвать Бога на поединок, как это сделала гордая фаустовская душа Запада. В некотором смысле Россия как была, так и осталась у-богой: "эти бедные селенья, эта скудная природа...". Взамен она получила дар умозрения, способность замечать нетварные светы в бытии. Для того, чтобы осознать их, нужна была иная, не-западная философия, которая выстраивала бы свою интеллектуальную структуру как разумное выражение веры. В этом и заключался подвиг русской философии: в лице своих классиков она сознательно пошла на самоограничение, на умственную жертву ради того, чтобы не порвалась связь мыслящей твари с Творцом - Источником всех смыслов. Таким путем шла онто-гносеология Киреевского и Хомякова, онто-культурология Данилевского и Леонтьева, онто-антропология Страхова и Несмелова, онто-символизм Соловьева, Бердяева и Эрна. Крест познания у них был общий. Между ними не было непереходимых перегородок: они реализовали разные формы (модусы) верующего ума, разные типы его символизации. Истина - это дух, постигнутый в умозрении; благо - это дух, явленный в энергии; красота - это дух, воплощенный в предметном образе. Русская христианская философия стремилась осмыслить перечисленные лики Истины в их единстве, а не противоположении. Тем более она не хотела отрывать от неЈ человеческое самосознание. По мере надобности наша национальная мысль использовала ratio (логическое основание, формальную причину) того или иного смыслового шага, но по существу всегда понимала истину не как правильное суждение, а как состояние цельного духа, метафизически соотнесенного со сверхличной (или внутриличной) Правдой. Так или иначе, она держалась классического типа дискурса, парадоксально сохраняя его даже в своем модерне (короткий "серебряный век"). Что касается "православного постмодерна", то подобные опыты у нас не вышли за пределы философско-литературной богемы (40). Конечно, русская мысль порой ошибалась, забредала куда-то в сторону - но кто гарантирован от ошибок? Судить людей - в том числе и мыслителей - надо по тому лучшему, что они сделали, а не по тем заблуждениям, в которые они вольно или невольно впадали. Как писал Ф.М.Достоевский, "судите русский народ не по тем мерзостям, которые он так часто делает, а по тем великим и святым вещам, по которым он и в самой мерзости своей постоянно воздыхает" (41).

Если под конец бросить взгляд на современное состояние нашей национальной философии, то придется признать его тревожным. Последние христианские философы ХХ века ушли из жизни: Н.А.Бердяев в 1948 году, И.А.Ильин в 1954 году, А.Ф.Лосев - в 1988. Последующие за ними известные имена, как, например, М.М.Бахтин или С.С.Аверинцев, сосредоточили свои усилия (отчасти по условиям времени) скорее на изучении мировой культуры, чем в области собственно философской теории. В нынешних университетах России верующий разум не в почете - разве что при посещениях разного рода "метафизических подвалов" вроде "катафатики Ничто", "некрореализма", "танатографии эроса" и т. п.). Метафизический акт здесь направлен вниз, в сторону преисподней. Однако всЈ ещЈ впереди. Если истина с нами, кто против нас?

Отчасти прав был поэт, с которым мне пришлось беседовать на Валааме: философии, как и вообще культуре, следует знать свой шесток. Культура - это то, что вокруг культа. Дело философа - осознать истину на уровне умозрения, дело художника - положить еЈ образ в произведение, но их общее призвание как людей - по мере сил двигаться туда, откуда виден свет.

* * *

В заключение сформулируем ряд тезисов, подводящих итоги наших рассуждений.

1. Богословие - это соборное учение о Боге, человеке и мире в свете трансцендентного Откровения. Философия - это личное учение о Боге, человеке и мире с позиции самого человека. Наука - это рациональное учение о Боге, человеке и мире с точки зрения природы. Каждый из этих типов знания строит свою теорию человека - соответственно, богословскую, философскую или научную антропологию.

2. Европейская (западная) философия, покинув пределы христианского духовного пространства, абсолютизировала антропологический принцип мышления, превратив его в самодовлеющий антропоцентризм. Этот путь закономерно привел еЈ к мировоззренческому позитивизму, а затем и нигилизму во всех его вариантах, вплоть до "словесных игр" как единственному собственно философскому занятию. Упразднив в эпоху модерна Бога, западная мысль в период постмодерна упразднила и человека. Современная Европа и Америка научились жить без Истины, довольствуясь правом увядающего Нарцисса любоваться собственным отражением в пустоте.

3. В отличие от западной, русская философия не покидала христианского духовного поля. В этом плане русская национальная философия до сегодняшнего дня сохранила теоцентрический (классический) тип рассуждения. Основным содержательным принципом русской философии является отказ верующего разума от трансцендентального, или любого другого, самообоснования, благодаря чему он поддерживает онтологическое (и, благодаря этому, также этическое и эстетическое) единство с богосозданным бытием. Рус- ский метафизический акт - выход сознания за собственные пределы - это подвиг личной любви и веры, а не указание какой-либо рациональной причины, принуждающей сознание сделать именно такой, а не другой выбор.

4. Развивая свою интерпретацию бытия в свете божественного присутствия, русская христианская философия не является ни "параллельным богословием", обращенным к Имени, ни рациональной наукой, оперирующей безличной схемой. Во всех трех своих ключевых ипостасях - онто-гносеологической, онто-антропологической и онто-символической - русская философия сознает условный (ограниченный) характер интеллектуального представительства бесконечного в конечном. Русская философия - это то, что может сказать о мире и человеке языком понятий наша национальная культура.

5. Представляя теоретическую (умозрительную) грань верующего разума, русская философия ни в коем случае не отделяет еЈ от других сущностных сторон единой человеческой души, и прежде всего еЈ этического и эстетического порядка. Любой русский философский текст может быть прочитан как художественное произведение, и наоборот всякое поэтическое творение так или иначе представляет собой нравственно-эстетическое profession de foi (символ веры). Разделение духовной деятельности по еЈ способу (модусу) не привело у нас к разделению самой деятельности, как это произошло на Западе. "Чистая" философия в России - такая же нелепость, как и "чистое" искусство.

6. Из русской философии не надо делать кумира, но надо уважать еЈ своеобразие как посильной попытки национального ума разобраться в настоящем и приготовиться к будущему.


ПРИМЕЧАНИЯ:

20. Соловьев В.С. Русская идея // Соч.: В 2 т. М.,1989. Т.2. С. 245.

21. В самой Германии романтизм как мировоззрение был оборотной стороной трансцендентального идеализма. Не случайно Ф.М.Достоевский иронизировал, что на Руси таких "надзвездных" романтиков, как у немцев, не бывает.

22. Киреевский И.В. О характере просвещения Европы и его отношении к просвещению России // Избранные статьи. М.,1984. С. 234 - 235.

23. Если говорить о русской философии в целом, следует указать ещЈ материалистическую парадигму - от А.И.Герцена до Г.В.Плеханова и В.И.Ульянова (Ленина), поскольку их вера в материю была превращенной формой религиозной онто-гносеологической установки. См. об этом: Ермичев А.А. Русская философия как целое. Опыт историко-систематического построения. Дисс. в виде научн. доклада на соиск. уч. степени доктора филос. наук. СПб., 1998.

24. Строго говоря, сюда следует отнести также материалиста Н.Г. Чернышевского с его "Антропологическим принципом в философии".

25. Страхов Н.Н. Философские очерки. СПб., 1895. С. 465.

26. Там же. С.50.

27. Несмелов В.И. Вера и знание сточки зрения гносеологии. Казань. 1913. С.64 - 65.

28. Несмелов В.И. Наука о человеке. Казань. 1905. Т.1. С.270.

29. Антропологическое доказательство бытия Божия является по существу не более успешным, чем любое другое его логическое "доказательство" - например, онтологическое или космологическое. Не случайно в православной патристике подобные доказательства выглядели скорее как онто-эстетические "показательства", чем принудительный формальный вывод.

30. Как известно, у Вл. Соловьева в истории русской мысли был таинственный предшественник - Г.С.Сковорода (1722 - 1794), также разрабатывавший символическую софиологию (он даже приходился Соловьеву дальним родственником).

31. Соловьев В.C. Три силы // Соч. В 2.т. М., 1989. Т. 2. С. 245 - 246.

32. См.: Бердяев Н.А. Русский соблазн // Типы религиозной мысли в России. Париж. 1989.

33. Характерно, что софианство как богословскую концепцию осудили в 1930-х годах обе ветви Русской православной церкви - и Московский патриархат, и зарубежная иерархия.

34. См. об этом: Зобнин Ю. Николай Гумилев - поэт Православия. СПб., 2000. Что касается таких "амбивалентных" мыслителей и художников, как Д.Мережковский, В.Брюсов, З.Гиппиус, Вяч.Иванов, А.Белый, А.Скрябин, М.Врубель, М.Цветаева, М.Булгаков, то их творчество требует тщательного отделения духовных зерен от люциферианских плевел. Однозначно причислять их всех к сатанистам (как это сделано, в частности, в книге С.Слободнюка "Идущие путями зла". СПб., 1999) - такая же ошибка, как и отлучать от христианства всю русскую философию начала ХХ века.

35. Лосев А.Ф. Диалектика мифа // Из ранних произведений. М.,199щ. С.530.

36. Лосев А.Ф. Самое само // Миф. Число. Сущность. М.,1994. С.347.

37. Там же. С.353.

38. Подробнее о русском пути в истории см.: Казин А.Л. "Последнее Царство. Русская православная цивилизация" (СПб., 1998); Его же: "Философия искусства в русской и европейской духовной традиции". СПб., 2000; Его же: "Русская красота. Основы национального эстезиса". СПб., 2003. См. об этом также: Скотникова Г.В. Византийская традиция в русском самосознании. СПб., 2003.

39. В качестве образца такой "богемной апофатики" могу указать статью М.Эпштейна в журнале "Новый мир" (1989, N 12), где автор пытается истолковать постмодерн как эстетизированную версию юродства. ЕщЈ дальше в данном направлении пошла А.Венкова в статье "Мотив пустоты и проблема ничто", которая различает пустоту "абсурдистскую" (апофатический модерн) и "концептуальную" (катафатический постмодерн). // В кн.: Творение - творчество - репродукция. СПб., "Эйдос", 2003. С.48. Авторам подобных построений следовало бы прямо называть по имени того, кого они представляют под псевдонимом Ничто.

40. Достоевский Ф.М. Дневник писателя // Полн. собр. соч.: В 30 т. Л., 1981. С.43.



РНЛ работает благодаря вашим пожертвованиям.


Форма для пожертвования QIWI:

Вам выставят счет на ваш номер телефона, оплатить его можно будет в ближайшем терминале QIWI, деньги с телефона автоматически сниматься не будут, читайте инструкцию!

Мобильный телефон (пример: 9057772233)
Сумма руб. коп.

Инструкция об оплате (откроется в новом окне)

Форма для пожертвования Яндекс.Деньги:

Другие способы помощи

Комментариев 0

Комментарии

Сортировать комментарии по дате / по голосам / по порядку

Оставлять комментарии могут только авторизованные пользователи. Необходимо быть зарегистрированным и войти на сайт.

Введите здесь логин, полученный при регистрации
Введите пароль

Напомнить пароль
Зарегистрироваться

 

Другие статьи этого автора

все статьи автора

Другие статьи этого дня

Другие статьи по этой теме