Швейцарец Пьер Хааб, разочаровавшийся в католицизме, отдавший дань буддизму, индуизму и другим остромодным восточным учениям, а ныне - иподиакон Крестовоздвиженского Собора в Женеве, откровенно рассказывает о своем обращении.
Пьер Хааб
- Не могли бы вы сказать несколько слов о вашей семье, образовании и о том, как вы решили стать православным?
- Я родился в слаборазвитой стране, страдающей от нищеты и голода, в которой мрачные тучи все время закрывают небеса - все это в духовном плане, конечно.
Я говорю о Швейцарии и, в частности, о городе Женеве, центре международного масонства и банковской вселенной, цитадели мракобесной ереси и материалистическом мегаполисе, наслаждающемся незыблемым и убаюкивающим комфортом, который с легкостью ограждает от множества трагедий, составляющих повседневную жизнь человечества.
Мои родители воспитывали меня в римско-католической вере, которую они унаследовали от своих предков, за что я им бесконечно благодарен, так как с самого детства они прививали мне основы христианского Откровения, а именно - веру в Бога, догматы, а также необходимость молитвы.
Мы были, что называется, «практикующей» веру семьей: ходили к мессе по воскресеньям и в праздники, а молитва была частью нашей повседневной жизни (по крайней мере в течение десяти первых лет моего детства). Мой отец, журналист, посвятил свою профессиональную жизнь защите угнетенных и справедливости. Что касается моих родителей, они сделали все возможное для преемственности религиозного воспитания в нашей семье.
Я задавал много вопросов, на которые родители и священники не могли ответить
Что же касается собственно Церкви, назовем её настоящим именем - папизм, все оказалось несколько по-другому. Будучи ребёнком (в 1950-е годы), я чувствовал себя органично в религиозной обстановке: молитвы на латыни, например, не представляли для меня какой-либо особой трудности. Хотя вера и была для меня верой по послушанию, я задавал много вопросов, на которые взрослые - мои родители и священники - не могли ответить. А если и отвечали, то с улыбкой, снисходительно, полагая, что «я слишком глубоко копаю»: мне давали понять, что важно было просто наилучшим образом исполнять обязанности, предписанные моралью. И я решил, что получу ответы на свои вопросы позже, в самостоятельном поиске и изучении источников, из которых и проистекает мораль. Насколько позволяют судить мои детские воспоминания, я всегда был голоден в познании Истины.
Я пребывал в таком ожидании, когда, в самом начале моей юности, на Западе произошло важное событие, настоящая революция в папизме, поворот на 180°, которая продолжается и по сей день: это II Ватиканский Собор 1962 года. В течение нескольких месяцев, или двух-трех лет в некоторых случаях, целый свод правил, формировавшихся на протяжении веков живой и повседневной реальности западного христианства, был отменен, объявлен недействительным и устаревшим и даже отчасти запрещен: в одно мгновение объявлен неживой и пыльной областью археологии. Например, во время мессы алтарь и священник отныне должны быть развернуты в противоположную сторону (то есть лицом к верующим); латынь, изначальный язык литургии на Западе, объявлена запрещенной; воскресная месса перенесена на вечер субботы, чтобы дать верующим возможность покататься на лыжах или поспать в воскресенье; сутана (церковная одежда священника вне богослужения) признана ненужной; все посты (литургический, Великий пост и пятничный) отменены; на литургии Евхаристические дары таинства подаются верующим мирянами мужского и женского пола (чтобы «облегчить» священнику его «работу»); и т.д., и т.п.
А в целом, просто болезненная жажда изменений: преемственность больше не поддерживается, она стала предвестником смерти. Нестабильность стала нормой, вместе с основным, неизбежным ее следствием - самодовольной уверенностью, что мы бесконечно превосходим, благодаря нашей современной цивилизации, все то, что пришло к нам из прошлого: люди в древности были грубиянами и хамами, не так ли? И мы, мы являемся флагманом эволюции... Или, по выражению Ницше: «‟Счастье найдено нами", - говорят последние люди, и при этом моргают». Лозунгом этой революции стало «l'aggiornamento» («привести в соответствие с требованиями современности», «обновить» - итал.), т. е. приведение Церкви в соответствие с миром, что подразумевает, что она обречена постоянно «бежать за ним» (поскольку он всегда будет впереди неё в своей собственной сфере).
В этом контексте я не получил ни одного ответа на те вопросы, которые я задавал, и не обнаружил никаких внутренних ориентиров.
Так я начал мало-помалу дистанцироваться от Церкви, называемой «католической». Это, кстати, совпало с общим ослаблением, на социальном уровне, религиозной жизни: до II Ватиканского Собора большинство людей, даже самые неактивные, за исключением отъявленных атеистов, участвовали в церковно-социальной жизни, приходя на воскресную службу. После собора новый стандарт вседозволенности и личного комфорта очистил церкви от большинства верующих.
Так начался для меня длинный, очень длинный период поиска. Римское католичество не могло предложить ничего существенного и сводилось к безвкусной внешней морали, я же вслепую искал что-то, что могло ответить на мои вопрошания.
В возрасте 17 лет я открыл для себя книгу, которая стала для меня словно окном в том сумраке, в котором я находился. Озаглавленная «Духовность индуизма» и написанная востоковедом мирового уровня, она показала мне, что существует язык, который говорит о внутренней реальности человека, той, в которой обретались мои вопрошания. До тех пор мое приближение к духовности или мистике проходило в рамках папизма, и единственным впечатлением, которое у меня сохранилось от него, были сентиментализм или внешняя ограниченная мораль. Это открытие проб