Воздыхания окованных. Русская сага

Выдержки из романа


Екатерина Александровна Домбровская
в Орехове - родовом гнезде Жуковских.
1947 г.

Бабушку мою, Екатерину Александровну Домбровскую, урождённую Микулину, а по матери родом Жуковскую, помню с первых месяцев жизни. А жизнь совместная наша - моя и её - началась в Москве в 1945 году.

В конце 1944 года мама и бабушка вернулись в Москву - мама из фронтового госпиталя, где всю войну служила хирургической сестрой под началом знаменитого Бурденко, а бабушка - из Орехова, владимирской деревни, где когда-то была усадьба наших предков Жуковских. Бабушка там провела всю войну вместе с сестрой Верой Александровной, с которой они вдвоём в двадцатые годы создали музей памяти своего дяди - Николая Егоровича Жуковского, родоначальника русской авиации.


Николай Егорович Жуковский после окончания университета

Несмотря на преклонный возраст, бабушка в начале войны вернулась в Орехово, чтобы кормить с огорода в военное время семьи сына и дочери, оставшихся родных и всех, кого Бог пошлёт...

Но вот война сдвинулась к долгожданному концу, и бабушка с мамой вернулись домой - на Большую Полянку. Квартиру нашу, в которой некому было жить во время войны, обокрали подчистую. Оставили за неподъёмностью только огромный стальной несгораемый шкаф с бумагами семейного архива и тоже весьма старый, бывалый рояль Беккер, приобретённый ещё у поставщика Двора Его Императорского Величества в Санкт-Петербурге, стоявший теперь по колено в воде, натёкшей из лопнувших зимой батарей.

Много лет спустя, вспоминая бабушкины рассказы о том времени, догадалась: воры, сами того не ведая, оставили только то, что действительно нужно было новорождённому в приданое (мама-то моя вернулась до времени с фронта, потому что ей подоспело совсем другое время - родить).

Доказательство под рукой: то, о чём я теперь пишу, вышло из бесценного семейного архива, из материализовавшейся в нём памяти, которая десятки лет сберегалась, припрятывалась, пылилась, перепутывалась и даже прирастала процентами для того лишь, чтобы в один прекрасный день прийти в те руки, для которых было предназначено.

__________

Итак, была середина февраля 1945 года - метельного, ветряного - канун праздника иконы Божией Матери «Взыскание погибших», когда впервые закричала первая и, увы, оставшаяся единственной бабушкина внучка. Или - по-старинному - внука. Говорили: так громко и заливисто подавала голос эта внука, что акушерки на радостях возвестили, что дитя «будет певицей». Но вот уж и сроки все вышли, а может ли то дитя хотя бы нынче сказать: «пою Богу моему дондеже есмь»?

Начали мы жить втроём. Отопление в доме не работало, стояли холода, и вода на полу хрустела. Но не в правилах бабушки было опускать руки. Она устроила нам отличное житьё на кухне, сняв с камфорок газовой плиты распылители, чтобы согреваться высоко пламенеющими языками огня. Каким-то необъяснимым образом эти пламенные, устремлённые к небесной своей родине языки огня отпечатались в младенческой памяти. Может быть, это запечатлелось несколько позже, потому что и весной, в мае, ставя поближе к плите корытце для купанья, газ вновь жгли прежним манером, чтоб не так холодно было купать дитя.

К тому времени я всё-таки уже была постарше, потому и языки огня, и даже бедное жестяное советское корытце с радужно играющими в воде бликами сумела прихватить глазом. Всё это ведь было явлением неземной красоты.

Интерес к несгораемому шкафу и архиву проявился у меня, конечно, много позднее, а вот рояль не заметить было невозможно. Он надсадно и гулко взрыдывал по ночам своими лопающимися струнами, а затем стрелял громко, резко, сухо трескавшейся от сырости декой... Потом его изо всех сил старались как-то подлечивать, задабривать, чтобы можно было мне начать на нём заниматься. И бедный рояль ещё долго служил, изо всех сил перемогаясь, несмотря на раненые лёгкие-деки, ещё целых 13 лет.

__________


Семья Микулиных во главе с отцом Александром Фёдоровичем (сидит вправо от центра); рядом братья, их жёны, внуки. На столике в центре - портрет покойной матери братьев Микулиных - Екатерины Осиповны Микулиной (урождённой де Либан). Фото 1897 г.

Прапрабабушка Гортензия стала Екатериной, приняв православие перед венчанием с моим прапрадедом - статским советником, дворянином из Рюриковичей, потомком князей Микулинских-Тверских Александром Фёдоровичем Микулиным. Отчего именно это имя было выбрано для девицы Гортензии, я не знаю. Других Екатерин в нашем роду не было. Мою бабушку назвали в честь её бабушки Екатерины-Гортензии. Так же и меня: бабушку мою все очень уважали и любили и, наверное, надеялись, что внучка, повторив её имя, будет на неё похожа и колею не испортит...

Вот уж более сорока лет, как нет на этом свете моей крёстной, моей бабушки, моей воспитательницы, вообще никого из моих старших родственников. И мне теперь не у кого спросить не только о том, как выбиралось мне имя, но ещё об очень и очень многом. Например, почему бабушка не пошла крестить меня поближе - скажем, на Якиманку в храм Святого мученика Иоанна Воина. В те годы настоятелем храма был хорошо знакомый нашей семье ещё по Ставрову протоиерей Александр Воскресенский... Но пошла она через Каменные мосты к Никитской, в церковь Воскресения Словущего.

Не потому ли, что в Воскресенском храме проводились реставрационные работы и, возможно, бабушка участвовала в них или её знакомые там трудились? Понятно, что в те годы крестины должны были пройти тихо, а это можно было обеспечить только там, где были близкие люди...

Почему именно этот храм был выбран для крестин, бабушка никогда мне не говорила, а я и не спрашивала. И про крестины-то знала лишь по брошенным вскользь репликам мамы, что вот, мол, какая молодец бабушка была... А ещё по маленькому старинному золотому крестику, который, увы, был не на мне, а лежал в маминой шкатулке. А шкатулкой этой я могла играть каждый день: там были разные пуговицы, крестик, какие-то совсем непонятные вещицы, одно-два колечка, бисеринки и дешёвые разноцветные бусы, которые привёз отец для мамы из Германии. О крестике я спрашивала: что он такое, зачем. А мать со свойственной ей всю жизнь блаженно-детской простотой отвечала: «Это твой крестильный крестик».

А что я знала о крестинах? Ничего. Не знала и о крестике, что его должно носить на груди. Так он и продолжал жить в шкатулке, а потом, когда я уже училась в школе, как-то незаметно исчез. И я не помню, чтобы его очень разыскивали. «Кто-то взял», - говорила мама. Так я и осталась без крестика вплоть до 1980 года, когда купила в Псково-Печерском монастыре свой первый «сознательный» крест. После этого события жизнь моя понеслась стремительнее. Стали умножаться скорби, а вместе с ними - и потребность переосмысления жизни. Иначе было бы не устоять...
__________


На коллаже: грузинские фрески XII века,
которые расчищала, отмывала и реставрировала впервые
Екатерина Александровна Домбровская

Первые десять лет моей жизни - вплоть до своей тяжёлой болезни - бабушка была на ногах: и со мной много занималась, и в реставрационные командировки выезжала, она ведь была замечательным реставратором древнерусской живописи - фресок и икон. В те послевоенные годы бабушка работала в Третьяковке. Она каждый день ходила по своим делам, а я, держа её за руку, повсюду пребывала вместе с ней, ощущая себя то ли помощником бабушки, то ли её проекцией...

Как обычно, поутру выходили мы с бабушкой на тихую и пустынную Большую Полянку, отправляясь в поход мимо бывшего Подворья Пантелеимонова Афонского монастыря, где жил в начале ХХ века преподобный старец Аристоклий, мимо церкви Святителя Григория Неокесарийского, где в 20-е годы ХХ века в доме, принадлежавшем храму, тихо и прикровенно доживали монахини закрытого Аносино-Борисоглебского монастыря.

Только много лет спустя, прочитав впервые об этом монастыре и его насельницах, могла я горько подосадовать, что, живя с матушками на одной улице, мне так и не довелось их встретить под сводами колокольни храма, где был пробит сквозной проход для пешеходов. Хотя кто знает. Может быть, мы всё-таки встречались?

Древние врата этого храма как магнит притягивали моё внимание. Казалось, что за ними живёт что-то совершенно необычайное, может, даже немного страшное. Мой дух замирал, и я искала какое-нибудь крохотное отверстие, чтобы заглянуть внутрь. Увы, храм был закрыт, а потом, словно в издёвку, его превратили в место скупки и продажи «русского света» - древних наших икон.

На обочинах тротуаров ещё сохранялись каменные тумбы, к которым раньше извозчики привязывали лошадей. Дома шли по Полянке, осевшие с вросшими в землю окошками, превратившимися из первых этажей в подвалы. Как же это, думала я, умудряется жизнь насыпать за одно-другое столетие столько земли? Зачем так вообще засыпается землёю жизнь? Как бы откопать эти домишки да посмотреть, каким был тротуар, по которому ходили в стародавние времена...

Путь наш лежал в сторону Голутвинских переулков, потому что там была корова, где бабушка брала для меня молоко. Удивительно: сейчас, написав эти строки, я мгновенно вспоминаю его вкус. Тому, что совсем недалеко от Кремля жила корова, ничуть удивляться не стоит. В Замоскворечье ещё очень много оставалось настоящих нетронутых «поленовских двориков». А потому для меня этот шедевр всегда был ещё и документально точным снимком с натуры (хотя дворик-то у Поленова Арбатский...) - с наших Замоскворецких мест...

Вот деревянные крышки глубоко врытых в землю мусорных ящиков - их в прежние времена даже на московские карты наносили. И у Поленова видим ящик на первом плане. Вокруг песочек, чистота, за ящиком - метёлка. Никаких тебе запахов. Тем не менее, когда я норовила туда отъехать со своей лопаткой и ведёрком, бабушка меня из этих сугубо привлекательных мест тут же вытаскивала. Негоже ребёнку играть у помоек, даже таких ухоженных и аккуратных.

Пасху помню как-то больше на май: пустынные улицы, фигурки бабулек в белых ситцевых платочках с пасхальной снедью, тоже в платочки завязанной, особенную чистоту и порядок всего мира и предпасхальную тишину в доме: няня Агаша перед уходом в церковь ставила тесто на куличи, и не то что бегать - ходить-то по дому мне не разрешали...

А за неделю-две бывал на Москва-реке ледоход. И если это приходилось на воскресенье, то мама начинала начищать и наглаживать мою нехитрую одежонку, чтобы идти на Каменный мост смотреть, как идёт лёд... И не одни мы там были: много народу приходило, как на салют, смотреть на вспучившуюся реку. И это тоже были наши праздники, наша родная московская жизнь, родной кормящий ландшафт, и люди на мосту были тоже все родные...

__________

В Бродниковом переулке, совсем от нас близко, был небольшой Полянский рынок. Стояли телеги, возки; на длинных деревянных рядах свободно выстраивались крынки и стаканчики с румяной ряженкой, от бочек головокружительно пахло настоящей квашеной капустой, деревенскими бочковыми огурцами. Были ещё какие-то кисловатые запахи коней, одежды, сена - хорошо знакомый мне с первых месяцев жизни запах деревни. Ещё в 70-е годы, много ездя по России, я слышала этот запах в деревнях. Но уже в середине 90-х, попав в деревню, я этого родного мне запаха не услышала. Исчезла скотина, хлева, исчезли настоящие русские печи, заменённые новоделами, исчезла глиняная и чугунная посуда, и уже деревня стала - во всяком случае, в центральной полосе - что дача.


На коллаже: Катя и Вера в украинских костюмах счастливым летом 1903 г. в Орехове. Далее - мичман Жорж Жуковский - фото сделано в С.-Петербурге перед отплытием 2-й Тихоокеанской эскадры из Петербурга в сторону Японии. Внизу - его визитная карточка

Но чудо Полянского рынка для меня было сокрыто в другом: к нам в Бродников переулок приезжали из-под Троице-Сергия, из-под Нижнего торговцы деревянными игрушками. Белые игрушки привозили из Богородского, а расписные - Полхов-Майданские - из сарово-дивеевских мест. Расписные игрушки - свистульки, матрёшки, коробочки, яички-писанки - ошеломляли меня своей красотой. Они в моём сознании сливались с великолепием ивановских ситцев: я носила ситцевые платьица с теми старинными узорами, что ещё береглись от прошлого века, - какая же это была красота! Мелкий цветочек, а то и попросту частый горошек, да синий фон-то какой густой, кобальтовый... Потому-то я так любила, как любят изысканные произведения искусства, эти старенькие, застиранные, но всегда наглаженные и с воротничками платьица. А к ним две тугих косички с бантами - чистота и стянутость лба - до хруста! Старая школа: детей всегда содержать в безупречной чистоте, в подтянутости - хоть в ситцах, хоть в шелках...

Была у меня неисполнимая, фантастическая и даже абсолютно безумная по нашей круглой бедности мечта - заполучить вот такую расписную Полхов-Майданскую колясочку для кукол. А вот вспомнить, дождалась ли я этой колясочки или нет, трудно. Давно сказано поэтом, что «предчувствия сильнее чувств», а вожделения - сильней владения.

До реки от нас было чуть меньше километра. Малый, Большой Каменный мосты и перед глазами на горе, сказочный, как выплывающая из окиян-моря Царевна-Лебедь, Кремль с соборами. А там, между прочим, ещё сидел Сталин. Но мне было всё равно. Вокруг меня и под ногами моими были Россия и Русская земля.

__________

Тихое было в те 50-е годы Замоскворечье: смиренное и одухотворённое. Ещё оставались остатки знаменитых замоскворецких садов - кусочек сада около Третьяковки, где мы в школьные годы умудрялись таскать со старых яблонь одичавшие зеленцы. Были остатки таинственного сада между Марфо-Мариинской обителью и Полянкой. Был рядышком маленький Старомонетный переулок с высоченными тополями. Обхватить их невозможно было даже втроём. И я любила потом под этими тополями на широких каменных школьных ступеньках готовиться к первым экзаменам.

Как небыль собственное детство -
Тишайший полдень улицы родной,
Москва-реки отлог песчаный
И тополиный пух, летучий,
неземной...

Тишина наших замоскворецких переулков была какая-то особенная, молитвенная. Молилась древняя, святая Московская земля пред Господом за тысячи и миллионы усопших праведных и святых душ, что родила и погребла. Молились и наши, ещё не прозревшие, но чуткие сердца, отзываясь на незримую молитву предков-небожителей и освящённой нашей земли.

Вечерами мы выходили на крохотный декоративный балкончик, стояли и смотрели в сторону реки на закат... И отец мне почему-то часто повторял одни и те же слова: «Смотри, вон там, за рекой, на берегу стоял прежде Храм Христа Спасителя, и он был так красив, что даже нас, отчаянных таганских и рогожских рабфаковских мальчишек, тянул к себе, как магнит. Мы часто сюда бегали. Если б ты могла услышать, как гудели его колокола...»

Отец любил и хорошо знал Москву. Он не был церковным человеком, но поистине Божие чудо свершалось в том, что именно от отца я впервые услышала имя Христа. Во всяком случае, я так помню. Отец, пройдя всю войну в автодорожных частях, теперь работал инженером, кроме того, он был спортсмен, как многие тогда... Живой, общительный человек, любил и умел потанцевать, попеть, слегка пошутить, и родственники даже несколько свысока говорили о его легковесном отношении к жизни. Отец действительно совсем не умел зарабатывать деньги (сверх положенного жалования) и ловко устраиваться в этой жизни. Наверное, он был романтик - могла бы сказать я. Но не скажу, потому что всегда знала об отце другое: он был сокровенный даже для самого себя мистик. Именно он, каждый вечер присаживаясь у моей кроватки, сочинял сказочные истории, в которых всё человечество рисовалось неким деловито снующим муравейником, люди - маленькими муравьями, над которыми в необозримой выси существовал Кто-то всемогущий, милостивый, а иногда и гневно-грозный. Мне часто представлялось, что этот муравей - я, а вокруг меня - гигантский реликтовый лес, и я иду, не зная куда, ибо даже не пытаясь поднять главы, я чувствую над собой присутствие Того, Кого я ищу. Но чаща непроходима... А я всё-таки иду и в конце концов начинаю сквозь черноту стволов видеть еле заметные проблески света...

Этот маленький сюжет моего детства, связанный с памятью отца и Храмом Христа Спасителя, имел своё продолжение. Много лет спустя, уже и папы не было в живых, в какой-то свободный от работы хороший осенний день мне захотелось перейти через мост и просто посидеть в сквере, который окружал тогда печально известный бассейн у Москва-реки. День осенний влёк к созерцанию... Дорожки были посыпаны толчёным кирпичом, и над скамейками нависали, склонялись к моей голове ещё не опавшие золото-красные ветви кустов боярышника и жасмина. Помню, была у меня с собой какая-то хорошая книжка, блокнотик и что-то мне хотелось тогда записывать. Но я не стала ничего писать, читать и думать ни о чём не стала. Меня окутали неземная тишина и невыразимо сладостный покой. И я не знала, что это было, о чём мне шептало это молчание...

Я никогда не могла забыть тех минут, хотя и объяснить тогдашних ощущений не умела. И вот только теперь я могу попытаться это как-то назвать... Тем чудным осенним днём 1977 года в центре Москвы, невдалеке от шума и шелестения машин на меня на миг спустилась и окутала своим покровом Вечность.

Екатерина ДОМБРОВСКАЯ

http://rusvera.mrezha.ru/680/8.htm

Организации, запрещенные на территории РФ: «Исламское государство» («ИГИЛ»); Джебхат ан-Нусра (Фронт победы); «Аль-Каида» («База»); «Братья-мусульмане» («Аль-Ихван аль-Муслимун»); «Движение Талибан»; «Священная война» («Аль-Джихад» или «Египетский исламский джихад»); «Исламская группа» («Аль-Гамаа аль-Исламия»); «Асбат аль-Ансар»; «Партия исламского освобождения» («Хизбут-Тахрир аль-Ислами»); «Имарат Кавказ» («Кавказский Эмират»); «Конгресс народов Ичкерии и Дагестана»; «Исламская партия Туркестана» (бывшее «Исламское движение Узбекистана»); «Меджлис крымско-татарского народа»; Международное религиозное объединение «ТаблигиДжамаат»; «Украинская повстанческая армия» (УПА); «Украинская национальная ассамблея – Украинская народная самооборона» (УНА - УНСО); «Тризуб им. Степана Бандеры»; Украинская организация «Братство»; Украинская организация «Правый сектор»; Международное религиозное объединение «АУМ Синрике»; Свидетели Иеговы; «АУМСинрике» (AumShinrikyo, AUM, Aleph); «Национал-большевистская партия»; Движение «Славянский союз»; Движения «Русское национальное единство»; «Движение против нелегальной иммиграции».

Полный список организаций, запрещенных на территории РФ, см. по ссылкам:
https://minjust.ru/ru/nko/perechen_zapret
http://nac.gov.ru/terroristicheskie-i-ekstremistskie-organizacii-i-materialy.html
https://rg.ru/2019/02/15/spisokterror-dok.html

Комментарии
Оставлять комментарии незарегистрированным пользователям запрещено,
или зарегистрируйтесь, чтобы продолжить
Введите комментарий
Екатерина Домбровская-Кожухова:
Где межа пролегла...
О Солженицыне
12.12.2018
Он не вносил в святилище Божие чуждого огня. Светлой памяти архиепископа Алексия (Фролова)
3 декабря - три года со дня кончины архиепископа Алексия (Фролова)
03.12.2016
Птица, летящая через океан...
15/28 октября память святителя Афанасия (Сахарова), исповедника, епископа Ковровского. Часть 2
27.10.2016
Он не вносил в святилище Божие чуждого огня
3 декабря — годовщина со дня кончины архиепископа Алексия (Фролова)
02.12.2015
Все статьи автора