Русская народная линия
информационно-аналитическая служба
Православие  Самодержавие  Народность

Новейшая история

Лидия  Сычева, Московский комсомолец

15.10.2011

Лил дождь. Весь вечер, всю ночь, и весь следующий день. Что удивляться, если стояла осень. Октябрь 1995 года. Дождь - слёзы земли, это были освобождающие, горестные слёзы. По навсегда ушедшему, и, наверное, умершему миру. Было что-то величественно-мощное в этом оплакивании. Тёмное, беспросветное небо. Громада областного театра - бетонного здания, влажно черневшего в ночи. Блеск трамвайных путей - они уходили в ночь и терялись там, будто вели в иную, искусственную реальность. Транспорт ходил плохо, и на остановке скопилось порядочно народу. В чёрном, коричневом и сером. Почти неразличимые лица людей. Пахло тёплым хлебом - рядом с остановкой была булочная, и многие вечером, после работы, заходили в магазин. Работа ещё была, хотя за неё уже ничего не платили.

Что меня поразило - на остановке, в толпе, было несколько бомжей, опустившихся людей. Один из них лежал на скамейке. Другой, пьяный, качался возле мусорной урны. Третий, в фуфайке, в засаленных ватных штанах, заношенной шапке-ушанке, на ногах - нечто вроде онуч и грязнющие войлочные ботинки, лежал поодаль на небольшом асфальтовом возвышении. Дождь хлестал, а он закрывал лицо ладонью... Но эти бомжи не были изгоями среди мрачной, ждущей трамвая толпы. Никто над ними не смеялся, не плевал в них. Помню, старушка с характерным местным выговором, объясняла кому-то, что вот, мол, человек притомился и лежит. У меня было смешанное чувство отвращения (к грязи, к пьянству, к безволию) и жалости. Да, в сущности, мы все были безродинными бомжами в те годы. Родина была украдена, отнята безвозвратно. Кем? На этот вопрос и нынче ответить трудно (при всей его очевидности). Наверное, она была украдена чертями, бесами - если трактовать события метафизически.

Днем тоже шел дождь, хотя и не такой сильный. Мы ездили по области (дороги оставляли желать лучшего) на козле-уазике, штурмуя размокшие колеи. Разговор шел про школы, про власть, про деньги. Про то, что детям нечего есть. По пути  встречались нищие, бедные селенья с заплаканными окнами домишек, с облупившейся голубой краской на ставнях, с могучими берёзами в палисадниках, с аккуратными поленницами дров - народ был готов к зиме... Нет, всё-таки родина ещё была жива, она пряталась за деревенскими занавесками в старых домах, набиралась сил в приземистых, дореволюционной постройки сельских школах, отдыхала, будто странница, у здешних погостов, тогда ещё не расцвеченных дорогущими помпезными памятниками бандитов, погибших в криминальных войнах.

Потом мы были в школе, где голодали учителя, требующие зарплату за несколько месяцев. Это были женщины, молодые и старые. Голод сделал их всех похожими друг на друга, страдающе-тихими. Учитель - значит, неудачник. Это было ясно уже тогда, потому что учитель пытался работать на будущее, то есть - в никуда. А надо было жить настоящим, хватать, жрать, вырывать куски у ближних, отрекаться от тех, кто составлял ещё вчера плоть и кровь родины... Да, это бесы вселились в тела многих и многих, помрачили сознание, сделали лживыми уста, ослепили, лишили слуха, парализовали волю. Ну что ж, надо было жить в условиях духовной оккупации. Это, конечно, легче, чем под немцами на Смоленщине. Там людей сжигали целыми сёлами, давили танками, изощренно, садистки пытали, травили газами, детей увозили в Германию, чтобы их кровью питать солдат рейха.

Но у нас ничего такого не было. Травили всего лишь растлительным телевидением, детской кровью «омолаживали» не чужаков, а богачей и представителей власти, если и давили танками - то только в Чечне, если и пытали - то лишь в междуусобных войнах между «братками» и бизнесменами, если и жгли, то выборочно -  интернаты, школы и дома престарелых, если и взрывали - то всего несколько многоэтажных домов... Люди на Смоленщине знали, кто их враг, верили, что помощь придет, и воин Красной армии положит конец мучениям. Нам же не на кого было надеяться - родина была сдана вся. «Родина-мать зовёт» - плакат времен Великой Отечественной, с седой женщиной, со словами величественной музыки в душе - «вставай, страна огромная», всё это было попрано, осмеяно. Матери нечем было гордиться и не на кого надеяться - её сыновья были пленены или рассеяны.

Реванш рогатых и хвостатых наступил. Спасала ли церковь? Не знаю. Она учила смирению, а не бунту, вере, а не уму. Отовсюду звучали клише: «Какое общество, такая и армия... Какое общество, такая и тюрьма... такое и телевидение... такая и церковь... такая и жизнь». Церковь - не заповедник. Там тоже говорили, что богатство - не грех, а ответственность, и батюшка в мерседесе - не соблазн, а почитание, и что молитва - сильней меча. А Бог говорил нам: настало трудное время, когда вы можете надеяться только на себя. На своё дело. На свою душу. На свою жизнь.

 

И прошло семь лет. Я снова приехала в этот город, где так тесно переплелись моя личная история и история родины. Личное было в том, что в прошлый приезд я горько плакала над увиденным - это было больше, чем жалость к бомжам или сочувствие к педагогам. (Хотя, может быть, было бы правильней сокрушаться о своей конкретной, весьма неустроенной, искорёженной и раздёрганной жизни, а не об абстрактной «родине», - шепчет сейчас бесёнок.) Духовно не сотрудничать с оккупантами - вот в чём тогда виделся смысл. Беречь свою личную «автономию», сидеть «в лесах», в партизанах, внешне будучи на виду. И - по возможности не озлобиться. Сохранить память сердца. Бороться за истину, пусть даже на малюсенькой, крошечной площадке.

Иногда казалось, что это мне удается. И в те часы и дни пела душа, щедро благодарила природа. Помню, как я шла с вокзала в гостиницу «Советская». Был январский вечер, мягкий, тихий и снежный. Я не стала ждать трамвая - на рельсах лежали снеговые шапки, и они уводили в сказочную даль, в которой - уж конечно - есть место чуду и былинному подвигу. Кажется, это был один из святочных вечеров, а в такое время - я заметила - особенно тепло и радостно сердцу. Но красота вокруг была словно дохристианская, языческая - огромными, пушистыми хлопьями падал снег - с неба летели белые растрёпанные курицы, или гуси-лебеди - целая стая, а из-за ёлок, укутанных в пухово-снежные одеяла, выглядывали седобородые волхвы, и где-то вдали стучал своим посохом Мороз-воевода, а люди племени Берендеев сидели в белых-белых, украшенных резными снежинами избах, греясь у длинных горящих свечей, таких, как на картинах Константина Васильева. И мягкий, рассеянный свет от немногих фонарей, заключенных в дымчатые круглые плафоны, тоже был снежно-торжественным, и он манил, убаюкивал, обещал счастье и радость; а на самом деле всё счастье жизни и умещается вот в такие миги, и хорошо, если за жизнь их наберётся несколько дней.

На следующий день была научная конференция, на которой выступали два приглашенных из-за рубежа высоких гостя - канадец и англичанин, оба рассказывали, что «Запад поможет России построить демократию», что для этого выделены деньги, и что образование в стране нужно перестраивать. Гости обещали гранты и поездки за рубеж, бесплатные научные пособия и технологии. Канадец агитировал экспрессивно (по методике протестантских пасторов), махал руками, улыбался в 32 отбеленных зуба, рассказывал притчи-анекдоты; англичанин был сухо-скушен и упирал на то, что «России следует вступить в цивилизованную семью народов», для чего следует «хорошенько потрудиться».

На улице от вчерашней красоты не осталось и следа - была плюсовая температура, на тротуарах снег превратился в серую жидкую грязь, сугробы оплыли и потемнели, деревья стояли влажные и мрачные. «Дикие мы, дикие. Так оставьте нас в покое, - в раздражении думала я. - Чего вы сюда лезете со своими миссиями?» Впрочем, им, наверное, было приятно ощущать себя богатыми и умными в сравнении с нами - бедными и больными. Разве они пришли сюда выкорчёвывать наших чертей? Нет, они пришли их потеснить, чтобы застолбить и для себя кусочек оккупационных земель.

Вечером - это было смешно и грустно - я наблюдала «цивилизационный проект» в действии. На первом этаже гостиницы, возле весьма скромного буфета, группа из трех путан живописно восседала на зеленом сукне бильярдного стола. Особенно эффектна была гипюроногая дама в розовом парике «каре». Она курила длинную сигарету, далеко отставляя наманикюренную руку, пускала струйки благоуханного дыма, презрительно щурясь; она сидела, выставив напоказ крепкие, полные, плотные ножки в черных колготках, где много выше колен были помещены широкие гипюровые вставки. Пресловутые «ножки Буша» после у меня стойко ассоциировались именно с этим торговым телом.

Коллега её была здоровой бабой таких могучих статей и выправки, будто она служила в спецназе. На фоне этих двух выжиг несколько терялась третья - сравнительно молоденькая женщина в кожаной кепке, нутриевой длинной шубе, сапожках на низком каблучке.

Замотанная буфетчица уже распродала лежалые сосиски и теперь советовала посетителям брать яйца под майонезом. Кроме меня в зале сидели только два мужика-работяги (семейные, в байковых рубашках и спортивных штанах), командированные, наладчики газового оборудования. Выпили водочки, закусили. На выходе один из них, тот, что побойчее, раскованно положил руку на плечо красотке в розовом парике:

- Гуляем, девочки?

Та презрительно передернула плечом, а её мощная коллега прогудела угрожающим басом:

- Только без рук.

Но видя, как неопытные кавалеры сразу сникли, стушевались, неуклюже-кокетливо добавила, моргнув коровьими, сильно накрашенными очами:

- Купите лучше девочкам шоколадку...

Было что-то жалко-наивное в этой демонстративной попытке разврата - и со стороны начинающих «профессионалок», и уж, тем более, со стороны семейных работяг. Люди искали новые «ниши» своего бытия, новый досуг, новые смыслы... Ты - человек, живешь один раз, тебе всё разрешено, долой границы (всё равно у тебя нет родины, её границы открыты для турецкого текстиля, европейского просроченного продовольствия, грузинского синтетического спирта, американских пищевых добавок...). Это и есть твой «звёздный час» - немного разврата в казённом доме. Есть деньги - плати за любовь. Всё как на Западе.

 

И прошло ещё семь лет. Еще один круг жизни, ещё одно кольцо, еще одно вращение светил... Может быть, действительно, в этом нет ничего случайного - что я опять здесь, в этом городе, и снова прислушиваюсь к своему сердцу. Может быть, и впрямь, есть на свете Бог, это он меня сюда привел (а не случайная «комбинация событий»), привёл, чтобы я что-то могла понять. Ну, например, что тактика «партизанских отрядов», наверное, была лично для меня ошибочной. Что оккупацию уже не победишь. Что жить надо для себя, для «личного успеха». Что души у человека нет, или что она - ничего не значит. Ведь и впрямь, мир изменился фантастически. Общалась тут со своим товарищем Костей (он специалист по компьютерам), говорит, что весной у него образовалась целая очередь из машин - «железо» сходит с ума! Техника всё сложней, всё тоньше, и она болезненно реагирует на погоду - почти как человек. А в мегаполисах давно уже правит бал электроника - везде камеры, датчики, чипы, мобильники, излучения, волны. Большой город равнодушен к своим жителям, он перемалывает их, как мясорубка - на фарш. Причем всех, и богатых, и бедных. Разница только в степени комфорта. К нему-то и стоит реально стремиться. А всё остальное -  романтика прошлых веков.

Что ж, в чём-то он прав. Я и по себе вижу - сердце моё остывает. (А может, просто срабатывает инстинкт самосохранения?) Наступила весна, мир в предчувствии обновления, но... И когда лил дождь, оплакивая прежний мир, и когда шел снег, напоминая о вечности красоты, все это волновало меня необыкновенно. А теперь да, умеренно солнечный день, «хорошая погода», даже птички чего-то галдят. Но пусто и горько в душе.

А город - отстроился, посолиднел. Особенно в центре. Новое здание Сбербанка,  Пенсионного фонда, Налоговой инспекции. Магазины, опять же. Иномарки. Кафе с дворянскими именами - «Шереметьев», например. Не зря семь лет жили - работали, трудились.

Голова гудит. Только что вышла из ледового дворца (тоже новодел), где проходил показательный молодежный спортивный праздник. Старшеклассники, студенты вузов. Семьсот человек. Все в новой спортивной форме - разноцветные футболки, майки с надписью «N-ский университет», яркие трусы, кимоно. Спонсор мероприятия - Инвестбанк. У многих парней в руках флаги правящей партии, и они должны ими размахивать по команде организаторов. Гремит музыка, ужасная акустика сводчатого потолка отражает звук, он мечется в замкнутом пространстве, и вместо «Единая Россия» получается «иди на оси на»... Потом уже получается просто «Иди на... Иди на... Иди на...». После звучит песня «Дети солнца», и девчушки (лет по 8-9) с мученически улыбающимися лицами изображают «счастливое детство». Всё это похоже на «историческую реконструкцию» давних советских праздников, но - карикатурную, механическую. Лица парней мертвы, когда они машут флагами и пытаются перекричать музыку заданными речевками. Лица ничего не выражают, кроме покорности, того, что «так надо», так принято. Вспомнился советский Первомай - тоже вроде бы принудительный праздник, демонстрации, а всё же в его атмосфере было что-то живое, наивное и человеческое.

Наконец, под какофонию марша высокие гости, для кого и задумана показуха, покидают трибуну. Ди-джей меняет музыку - звучит нечто ритмически-рэповое, истерически-кричащие. И, о чудо! - как преображаются эти лица! Мертвые, механически-покорные, они вдруг оживают, словно их разбудили голосом инстинкта, доисторического зова. Дети визжат, орут и прыгают - в озверении, в бесовстве. Так, наверное, древние люди отпугивали злых духов или заряжались энергией перед смертельно опасной охотой. Неолит - древний каменный век. Глаза расширены, челюсти отвисли. Древний человек вышел из Африки, не так ли? Туда же мы и вернёмся...

А здесь, на улице, у элитного колледжа, куда сейчас приедет федеральный министр Алексашенко, тихо и пусто - милиция оцепила окрестности. Только пресса толпится у порога, да старушка деловито катит по тротуару самодельную тележку, в которой покоятся два мешка, набитых пустыми бутылками, а грязная тара, которая в мешки не вошла (тяжело же ей достались эти бутылки!), лежит на тележке россыпью. Старушка худая, костистая, привычно (не в первый раз) упирается, катит свой убогий транспорт.

- Серега, сними бабушку, вот тебе и «Лики России», - иронично советует фотографу столичного журнала его коллега-корреспондент. «Лики России» - парадно-патриотическая рубрика, где можно увидеть фото крестных ходов с тучными батюшками, молодоженов у дверей загса, сытых депутатов на охоте, членов правительства на лошадях или с любимыми собаками. В общем, все признаки державного возрождения.

Серега вяло отмахивается.

А вот и министр - инфантильно-изнеженный, артистически-нелепый, изломанно-хрупкий. В его бледном лице с глубокими голубыми тенями и синюшными губами есть что-то из иного, вампирско-загробного мира. Нежить - особый разряд духов. «Это не пришельцы с того мира, не мертвецы, не привидения, и не чертовщина, и не дьявол,  нежить не живет и не умирает», - лучше Даля не скажешь.

Нежить садится в президиум, складывает руки, похожие на перепончатые лапки гигантской летучей мыши. Слабая равнодушная улыбка гуляет по синим губам. Нежить благосклонно кивает залу.

И начинается аллилуйя... «Ваши пять лет правления стали самыми плодотворными, самыми успешными в отрасли», - это ластится местный чиновник Кузьмичёв, похожий на гигантское дрессированное насекомое. «Если бы ту критику, которую обратили против вас, направить на созидание, мы бы давно совершили мировой прорыв», - а это подобострастная лесть кругленького Егорова, ректора N-ского университета. Он умильно-детского вида, такой добрый, безвольный, и всё пытается сказать умно, солидно, «на уровне», как это и полагается ученому, работнику высшей школы. (Вот, интересно, думала я, неужели у этих проститутов есть семья? И была ли семья у гейш из гостиницы «Советская», которых я там видела в свой прошлый приезд? Хотя... Сейчас так нетрадиционно устроена жизнь, что всё возможно...)

Все в стране, включая Кузьмичёва и Егорова, отлично знают, что деяния нежити Алексашенко безумны и вредны. Но нас несет поток селевой грязи, мы не можем остановиться, зацепиться за твёрдую почву, удержаться.

У нас теперь новый пантеон, новые боги. Главный из них - это Страх. Ему поклоняются все, от клерка в муниципалитете до первых лиц властного Олимпа. Страх проник в каждый дом, в каждую душу. Страх потерять работу, деньги... Что еще? Так больше ничего и не осталось. Дети - развращены, молодежь - потерянное поколение. А те, кто сохранился, уцелел в «партизанских отрядах», спас свои семьи - их мало. Электронный прогресс добьет. Потому что главное утрачено - родина и душа. Будущего нет, потому так и хочется держаться за щепку, за настоящее.

Ещё один бог - это Ложь. В форме лести, умолчания и просто вранья. Страх не может править без Лжи - это как Карл Маркс без Фридриха Энгельса.

Таково духовное развитие человечества - от примитивных духов до оккупационных кумиров - Страха и Лжи.

Но - довольно. Это всего лишь калейдоскоп жизни, в котором причудливо сложились три коротких временных отрезка, три «сильных впечатления», три болезненных воспоминания. Почему-то они сложились - будто кадры хроники - в одну «ленту». Я продолжаю, страшно сказать, дело самого летописца Нестора!.. Не впасть бы в гордыню. Да и в уныние тоже.

Была осень, зима, весна... Настанет и лето. Оно наступит, как всегда, внезапно. Лужайки, светлые берёзы, синие зеркала речушек (от синего неба), и пронзительно зелёная, мягкая, шелковистая, молодая трава. (Мне кажется, что я вижу всё это сверху, что я чуть-чуть лечу нам миром, неумело, как молодой птенец.) Если бы я стала умирать, о чём бы я жалела? Вот о такой природной земле, а не об искусственной жизни, созданной человеком.

Было лето, и было воскресенье, и старый красный храм, потерявшийся среди огромных тополей, и душное, щедрое цветение трав, отчего испытываешь мгновенное и острое - до слёз - чувство благодарности жизни.

В храме девять маленьких ангелов ждали крещения. Молодые родители держали их на руках. Кудрявые и почти безволосые головёнки, маленькие ручки и ножки, наивные удивленные глаза, лепет, гуление. Светлые, беззащитные дети.

А сверху, сквозь цветное витражное окно, смотрел на них всемогущий Христос. Родители верили, что силы небесные спасут и защитят их детей, когда они сами уже будут не в силах им помочь.

В храме было светло, надёжно и радостно. Ангелы безмятежно улыбались, а грешники на иконах торопливо попрятались за спины святых...

http://www.mk.ru/blog/posts/671-noveyshaya-istoriya.html



РНЛ работает благодаря вашим пожертвованиям.


Форма для пожертвования QIWI:

Вам выставят счет на ваш номер телефона, оплатить его можно будет в ближайшем терминале QIWI, деньги с телефона автоматически сниматься не будут, читайте инструкцию!

Мобильный телефон (пример: 9057772233)
Сумма руб. коп.

Инструкция об оплате (откроется в новом окне)

Форма для пожертвования Яндекс.Деньги:

Другие способы помощи

Наверх

 

Другие статьи этого автора

Другие статьи этого дня

Другие статьи по этой теме