Русская народная линия
информационно-аналитическая служба
Православие  Самодержавие  Народность

Элладская Православная Церковь в 1917-1950-х гг. Часть 2

Михаил  Шкаровский, Богослов.Ru

08.09.2010

Часть 1

С началом Второй мировой войны положение Элладской Православной Церкви становится противоречивым. Религиозная политика оккупационных властей на Балканах не предвещает ничего хорошего. ­Враждебность греческого населения к немецким оккупантам продолжает расти, в то время как некоторые иерархи открыто поддерживают захватчиков. Однако в 1941 г. Восточная Македония и Западная Фракия переходят под болгарскую юрисдикцию. Начинается активная болгаризация оккупированных земель. Болгарская Церковь проводит политику, направленную на распространение своей юрисдикции на всех занятых территориях. Во второй части статьи М.В. Шкаровского подробно описывается тяжелая участь, выпавшая на долю Элладской Церкви в военный период в немецкой, а затем болгарской зоне оккупации.

Положение же самой Элладской Православной Церкви в годы войны оказалось довольно противоречивым. С одной стороны значительная часть ее священнослужителей поддерживала освободительную борьбу своего народа после оккупации страны вермахтом и подвергалась репрессиям. Так, например, два греческих церковных деятеля были отправлены в немецкий концлагерь Дахау (в Баварии). К лету 1942 г. в Афинах оказалось арестовано 30 православных священников, а в сентябре того же года гестапо арестовало Критского архиепископа. 20 апреля 1943 г. нацистами по обвинению в участии в греческом народно-освободительном движении был расстрелян священник Константин Ангелакис и т.д.[i]

В ноябре 1941 г. оккупантами был отстранен от своих постов секретарь Синода иеромонах Иероним, и вскоре оказались запрещены выходивший с 1923 г. официальный печатный орган Священного Синода «Екклесия» и газета богословского факультета Афинского университета «Теология». Вместо них оккупационные власти в июле 1942 г. разрешили издание ежемесячного церковного листка «Движение Цое».[ii] Богословский факультет в период оккупации продолжил свою работу, так, 1 января 1943 г. там завершили учебу и получили дипломы два стипендиата Священного Синода Сербской Православной Церкви.[iii]

Гонениям подверглись и некоторые греческие приходы за границей, прежде всего в Германии. Так, например, летом 1941 г. была закрыта греческая церковь Пресв. Троицы на Салваторплатц, д. 2 в Мюнхене. Здание храма являлось собственностью Баварского министерства просвещения и церковных дел, 24 марта 1943 г. это ведомство обратилось с письмом к русскому приходу свт. Николая, предложив взять опечатанную церковь в свое пользование. В апреле с согласия греческой общины храм был передан мюнхенскому приходу Русской Православной Церкви за границей для удовлетворения духовных нужд всех православных жителей города, в том числе греков. 22 мая в Троицкой церкви состоялось первое русское богослужение, с 1944 г. в ней служил, в числе других членов причта, грек из России священник Арсений Григориас. Русский приход пользовался Троицким храмом до февраля 1946 г., когда ключи от нее были переданы греческому архимандриту Мелетию (Галанопулу).[iv] Следует упомянуть также, что в нижнем храме свв. вмч. Екатерины и кн. Александра Невского русской церкви Архангела Михаила в Каннах была погребена гречанка Элен Вальяно, расстрелянная нацистами в этом городе в 1944 г.

Активно поддерживавший борьбу греческой армии с агрессорами архиепископ Хрисанф после ее поражения занял, по свидетельству греческого церковного историка И.-Х. Константинидиса, «отважную позицию против немецких захватчиков и установленного ими правительства генерала Цолакоглу», отказавшись привести министров этого марионеточного правительства к присяге. Архиепископ бесстрашно ответил оккупантам: «Нет, отказываюсь их привести к присяге. Нет. Я приведу к присяге только то правительство, которое назначит греческий Король. Нет, не подчинюсь. Если уступлю, что скажут Патриархи Константинопольский и Александрийский, Король? Нет, отказываюсь».[v]

Этот отказ оскорбил премьер-министра первого коллаборационистского правительства Г. Цолакоглу. За отказ сотрудничать с ним 2 июля 1941 г. Владыка Хрисанф был под давлением немцев низложен, и архиепископом Афинским и всей Эллады вскоре стал бывший Коринфский митрополит Дамаскин (Папандреу), пользовавшийся определенным авторитетом и уважением верующих. В мае 1941 г. он освободился из ссылки в Мегару. Архиерейский Собор Элладской Церкви 5 июля объявил выборы архиепископа Хрисанфа недействительными, его предстоятельство незаконным и официально возвел на архиепископский престол Владыку Дамаскина. На следующий день состоялась его интронизация.[vi]

Полномочный представитель Рейха­ в Греции фон Граевенитц (которого вскоре сменил на этом посту Г. Альтенбург), дал полное согласие­ греческому оккупационному правительству на удаление архиеп. Хрисанфа и возведение на престол архиеп. Дамаскина.[vii] Следует упомянуть, что духовенство немецкой Евангелистской Церкви в Афинах было против замены архиепископа, вероятно, потому что Владыка Дамаскин поддержал хорошие отношения с католическими прелатами (среди них выделялся папский нунций в Греции Анжело Ронкалли, позже ставший Римским Папой Иоанном XXIII).[viii]

Фон Граевенитц объяснял замену архиепископа попыткой правительства Г. Цолакоглу устранить из общественной жизни все последствия правления довоенного проанглийского режима И. Метаксаса. Немецкое одобрение данной акции означало признание того, что архиеп. Хрисанф и его ближайшие помощники являлись сторонниками этого режима. Смена Первоиерарха была представлена в качестве акта «чистки» англофильских элементов в греческом церковном руководстве.[ix]

По мнению современного греческого историка Григориоса Псаллидаса, сохранение во главе Элладской Церкви архиеп. Хрисанфа, вероятно, привело бы к отношениям между этой Церковью и оккупационными властями, подобным тем, которые нанесли тяжелый урон Сербской Православной Церкви в 1941-1944 гг. Смена Афинского архиепископа предотвратила такое развитие событий­. Фактически, немецким властям удалось разрешить архиепископский вопрос к собственной выгоде; с июля 1941 г. в Элладской Церкви было несколько архиереев, которые участвовали в смещении Владыки Хрисанфа, и это побуждало их к пассивному сотрудничеству с завоевателями.[x]

Немецкие оккупационные власти, согласно докладу Г. Альтенбурга в МИД от 10 июля 1941 г., полагали, что замена Афинского архиепископа имела политический характер, и после проведения этой акции «в текущей ситуации в Греции, так как королевская власть в качестве национального фактора объединения отсутствует, а слабое правительство не имеет свободы действия из-за полной оккупации страны, значение Православной Церкви выросло». При этом архиеп. Дамаскин расценивался как более сильный «вождь», чем Владыка Хрисанф. Имперский уполномоченный отмечал, что итальянцы первоначально пытались воспрепятствовать новым выборам и поэтому объявили сбор архиереев из различных частей страны нецелесообразным, однако германские власти указали им на необходимость перевыборов, и итальянцы уступили. Несмотря на сильнейшее давление правительства Цолакоглу и популярность Владыки Дамаскина, за его избрание Афинским архиепископом проголосовало 37 архиереев, а против 30.[xi]

В целом к осени 1941 г. III рейх смог в определенной степени включить Элладскую Церковь в сферу своего влияния. В первые два года оккупации архиепископ Дамаскин и другие руководители Церкви полагали, что поведение немецких властей по отношению к ней «было набожным и дискретным», так как верующим разрешили свободно исповедовать веру, греческий характер храмов уважался, и духовенству не препятствовали в осуществлении их обязанностей. Относительно хорошие отношения между церковным руководством и немецкими оккупационными чиновниками в Афинах во многом объяснялись ограниченным интересом германского правительства к Греции и ее Православной Церкви.[xii]

Немецкие цели в отношении Православных Церквей на Балканах во время Второй мировой войны были направлены прежде всего на ограничение их влияния в качестве национальных Церквей и стремление использовать для своих интересов. Германские оккупационные власти пытались достичь этих целей главным образом путем подавления антинемецких внутренних тенденций и внешних влияний (англо-американского и советского). В этой связи Министерство иностранных дел­ попыталось сформулировать новые принципы политики, согласно которым немецкие оккупационные силы должны были проявлять терпимость к Православным Церквам Юго-Восточной Европы.[xiii] Желая сблизиться с Православными Церквами на Балканах, германский МИД первоначально использовал услуги Немецкой Евангелистской Церкви, в особенности ее консисторского советника по делам иностранных конфессий Евгения (Ойгена) Герстенмайера.

В сентябре 1941 г. Герстенмайер посетил союзные немцам и оккупированные страны Балкан. Цель его миссии состояла в том, чтобы установить отношения с религиозными лидерами этих стран­ и привлечь молодых православных богословов на учебу в Германию. В это время Немецкая Евангелистская Церковь выдвигала идею учредить православное отделение в одном из университетов Германии. По итогам поездки Е. Герстенмайер 24 сентября 1941 г. написал для своего отдела отчет «Православные национальные Церкви в Юго-Восточной Европе», в котором представил всестороннюю картину ситуации в Церквах Сербии, Болгарии, Греции и Румынии. В нем выражалось беспокойство, что в славянском Православии на Балканах развиваются интенсивные панславистские тенденции, и предлагалось использовать национальные Церкви этого региона в борьбе против коммунизма.[xiv]

Во время своего пребывания в Афинах 12-16 сентября Герстенмайер несколько раз встречался с Владыкой Дамаскином для обсуждения различных проблем, «не оставив архиепископу сомнений в том, что наш [германский] взгляд направлен на Экуменический Константинопольский Патриархат и с этим на все Православие».[xv]

По вопросу ликвидации болгарской схизмы (признания самовольного провозглашения Болгарской Церковью автокефалии) Владыка Дамаскин заявил, что это дело всего Православия, и его должен решить Константинопольский Патриарх с участием всех Православных Церквей. У Герстенмайера сложилось впечатление, что Элладская Церковь не хочет вступиться за болгарское Православие, наоборот архиеп. Дамаскин выразил желание, чтобы Германия высказалась против притеснения греческого Православия болгарскими архиереями (в северо-восточной Греции). В соответствие с достигнутой в сентябре договоренностью, в декабре 1941 г. четыре молодых греческих священника приехали в III рейх в качестве стипендиатов научного фонда.[xvi]

Однако нацистское руководство в конце концов сочло нежелательным использование Немецкой Евангелистской Церкви в религиозной политике германских оккупационных властей. Таким образом, разработка Православных Церквей в оккупированных странах Юго-Восточной Европы была возложена на органы немецкой тайной полиции и СД. Это ведомство выбрало политику разделения, настраивая одну Православную Церковь против другой (эта политика уже была проверена на практике в Польше и на оккупированной территории СССР). Помимо этого немецкая религиозная политика в Юго-Восточной Европе преследовала следующие цели: 1. нейтрализация русского и впоследствии (с 1943 г.) советского влияния на Православные Церкви Балкан; 2. сдерживание проникновения Римско-Католической Церкви в этот регион; 3. ликвидация английского влияния на православных иерархов.

Чтобы воспрепятствовать распространению русофильских тенденций среди православных верующих в Юго-Восточной Европе, немцы попытались найти поддержку в странах, которые по историческим­ и культурным причинам, не были склонны к панславизму. Прежде всего, это касалось Православной Церкви союзной странам оси Румынии. Напротив, ситуация в союзной Болгарии не внушала доверия руководителям немецкой религиозной политики в Юго-Восточной Европе, которые небезосновательно связали распространение панславизма среди болгарских иерархов с ростом пророссийских симпатий.[xvii]

В стремлении предотвратить проникновение католицизма на Балканы немецкие оккупационные власти попытались достичь договоренности или даже сотрудничества с Православными Церквами Сербии и Греции. Перед войной в Греции было всего лишь 55 тыс.­ католиков, объединенных в шесть епархий.[xviii] По мнению немцев, доминирование Православной Церкви Греции в своей стране можно было использовать для оказания давления на другие Православные Церкви Балкан в плане усиления их враждебного отношения к католицизму. Первая возможность проявить это давление представилась зимой 1941-1942 гг., когда Ватикан хотел помочь решению проблемы голода, возникшего в оккупированной Греции. Однако улучшение отношений между Православием и Ватиканом в свете немецкой религиозной политики в Юго-Восточной Европы было по меньшей мере нежелательным. Поэтому оккупационные власти потребовали, чтобы посреднические усилия Ватиканом были прекращены.

В ходе упомянутых встреч Е. Герстенмайера и архиеп. Дамаскина в сентябре 1941 г. обсуждалась и высказанная Греческим Синодом Ватикану просьба помочь в освобождении задержанной англичанами в Александрии (Египет) крупной партии пшеницы, предназначенной для голодающих в Греции. С немецкой стороны было предложено отказаться от этих просьб, а действовать официальным путем церковной дипломатии - через Константинопольский Патриархат и его экзарха в Лондоне, оказав по возможности более сильное моральное давление на Англиканскую Церковь в целом или персонально архиепископа Кентерберийского. Несмотря на срочную необходимость продовольствия и положительный ответ Ватикана о готовности ходатайствовать перед правительствами США и Великобритании, архиеп. Дамаскин ­был вынужден ответить согласием на предложение Герстенмайера и прекратить все связи с представителями Католической Церкви.[xix]

Если у Сербской Церкви имелись очень серьезные основания для конфликта с Ватиканом из-за ситуации в Хорватии, то у греческих церковного руководства не было подобных причин. Благоприятный климат, существовавший в годы Второй мировой войны в отношениях Элладской Церкви с Ватиканом, стал причиной появления в греческой прессе за месяц до изгнания немецких войск из Афин в сентябре 1944 г. сообщения о предложении Папы Пия XII заключить союз Римско-Католической и Православной Церквей.[xx]

Немецко-английская конкуренция была еще одним фактором, который влиял на формирование­ немецкой религиозной политики на Балканах. В странах Юго-Восточной Европы Берлин считал руководство Сербской Церкви наиболее проанглийским, однако, в определенной степени и греческое церковное руководство воспринималось также при­ архиеп. Хрисанфе, прежде чем он был заменен на архиеп. Дамаскина.

Владыка Дамаскин в упоминавшемся сообщении Е. Герстенмайера от 24 сентября 1941 г. был назван «другом Германии», так же как и Н. Лоуварис - профессор богословия в Афинском университете и министр религии в последнем оккупационном правительстве. Последний представлялся немцам гарантом по крайней мере невраждебной позиции Элладской Церкви в отношении оккупационных войск, так как он имел существенное влиянием на архиеп. Дамаскина, играя существенную роль в системе политической власти Греции. Однако, несмотря на неоднократные обращения и требования оккупационных правительств, Священный Синод не согласился поддержать антикоммунистическую борьбу немецких оккупационных сил в Греции, за исключением некоторых его членов.[xxi] Хотя антикоммунизм соответствовал убеждениям большинства греческих иерархов, очень немногие архиереи выступили с антикоммунистическими заявлениями, даже меньше, чем высказались открыто в поддержку оккупационных сил.

Демонстрацией признания германскими властями особого положения Элладской Церкви в обществе должно было стать планируемое назначение в Грецию особого немецкого уполномоченного для церковных дел (хотя в конечном счете­ это так и не состоялось). Уже 2 августа 1941 г. полномочный представитель Рейха в Греции Г. Альтенбург просил МИД прислать одного или двух экспертов в церковных делах, ссылаясь на то, что немецкие­ власти в стране должны срочно восстановить «с Православной Церковью... хорошие отношения». Альтенбург полагал, что эта срочная потребность была результатом действия нескольких факторов: замены Афинского архиепископа, изгнания болгарами греческого духовенства из Восточной Македонии и Западной Фракии, проблем Святой Горы Афон и растущей­ враждебности греческого населения к немецким оккупационным властям, связанной с подъемом его национальных чувств.[xxii]

Основные принципы религиозной политики­ немецких властей были непосредственно связаны с их стратегией в отношении политического режима в оккупированной Греции. Германское руководство считало, что оккупационное правительство в Афинах должно, прежде всего, обеспечивать функционирование военных коммуникаций, а его премьер-министр лишь получать и исполнять инструкции из Берлина. Напротив, посольство Германии и имперский уполномоченный Г. Альтенбург пытались предоставить, если это не угрожало немецким интересам, определенную автономию оккупационным правительствам.

В конце войны и Гюнтер Альтенбург, и его преемник Герман Нейбахер сообщали, что архиеп. Дамаскин был самым влиятельным человеком, которого они когда-либо встречали в оккупированной Греции.[xxiii] Архиепископу удалось­ обеспечить поддержку немецких оккупационных сил­, хотя они и полагали, что к концу оккупации этот архиерей вступил в контакт с силами сопротивления. Независимо от того, было ли укрепление­ позиций архиепископа результатом его собственных усилий или сознательного политического выбора немецких властей, несомненно, что церковное руководство до ноября 1943 г. работало в рамках своеобразной системы двоевластия - в качестве второго полюса политической власти наряду с­ оккупационным правительством в Афинах. Цель церковного руководства, согласно обращению Синода от 14 октября 1943 г., заключалась в том, чтобы «следя за ходом событий..., координировать деятельность всех национальных сил и классов в греческом обществе и вести их для служения... нации».[xxiv]

Немецким политическим властям в Греции оказалось легче вести дела с руководством Элладской Церкви, чем с первыми двумя оккупационными правительствами в Афинах. Так как законное греческое­ правительство находилось в изгнании, назначенное захватчиками марионеточное правительство было неспособно успешно играть роль посредника между оккупантами и местным населением. В течение первых двух с половиной лет оккупации (до ноября 1943 г.) немецкие власти пытались заполнить этот вакуум, включив церковное руководство в систему политической власти. Для достижения этой цели оккупационному правительству фактически официально пришлось передать ответственность за социальную политику государства Церкви.

Позитивное сотрудничество между немецкими политическими властями в Греции (фон Граевенитцем, Альтенбургом, Нейбахером) и архиепископом и взаимное подозрение и даже плохие отношения Владыки Дамаскина с начальниками вооруженных сил (Г. Фельми, А. Андрае, фон Клемом) были следствием явной и временами провокационной причастности греческого церковного руководства к внутренней конкуренции различных немецких органов власти. В этом заключалась одна из причин того, почему немецкие политические власти предоставили греческому Первоиерарху некоторые преференции и значительную свободу действий.

Таким образом, при содействии немцев традиционно значительная роль Элладской Церковь в политической системы греческого государства еще больше увеличилась. Это не только заполняло вакуум в отношениях между населением страны и немецкими властями, но и вследствие отсутствия легитимного государственного руководства именно Церковь предоставляла оккупационному режиму определенную политическую законность.

Формирование оккупационных правительств в Афинах происходило по немецкой инициативе и без согласия их союзников. При этом одно время существовали планы назначить ­премьер-министром одного из православных архиереев, что встречало положительную реакцию у многих священнослужителей. В качестве кандидатов рассматривались оба Афинских архиепископа - Хрисанф и Дамаскин, а также митрополит (позднее архиепископ) Спиридон. Немецкий посол в Афинах Виктор Эрбах-Шёнберг предложил в апреле 1941 г. сформировать первое оккупационное правительство по инициативе Церкви, но получил отказ со стороны архиеп. Хрисанфа. Желание архиеп. Дамаскина стать премьер-министром третьего оккупационного правительства в апреле 1943 г. подтверждал в конце войны Г. Альтенбург.[xxv]

С оккупантами сотрудничали и несколько других православных архиереев. В частности, 20 апреля 1943 г. в салоникской газете «Neue Europa» («Новая Европа») были опубликованы антикоммунистические и прогерманские заявления пяти греческих митрополитов. Один из них, Салоникский митрополит Геннадиос, писал: «Греческая Церковь с самого начала ощущает большое волнение из-за преследования большевизмом веры и Церкви. Мы не сомневаемся, что греки вполне понимают опасность, которая нам угрожает со стороны большевизма и, что они восстанут против его антихристианских и антинациональных теорий и дел, направленных против нашего социального порядка». Митрополит Флоринский Василий указал на опасность, которая угрожает христианским религиям и всем цивилизованным народам со стороны большевизма: «К счастью, нападение, которое большевики подготовляли 25 лет на цивилизованную Европу, будет отбито титанической борьбой Германии. За это цивилизованное человечество обязано Вождю Великого Рейха и храброй Германской армии глубокой благодарностью».

Митрополит Сереский Нигрита отметил, что большевизм является возвращением к хаосу. Митрополит Халкидский Ириней в свою очередь указал, что борьба германского рейха против большевизма освободит Церковь в советской России, так как большевизм и масонская плутократия являются источниками разнообразных махинаций и лжи, кровопролития и разорения, от которых сейчас страдает человечество: «Мы желаем полного успеха немецкому оружию». Наконец митрополит Олимпийский заявил: «Все цивилизованное человечество с волнением и болью следит за страшным гонением веры, за неслыханным азиатским варварством в отношении к христианской и другим религиям в советской России. В связи с этим гонением уничтожено много религиозно-художественных памятников византийско-христианской культуры, а жертв большевистского варварства насчитывается несколько миллионов. Эти явления вызвали большинство цивилизованных наций на самооборону и принудили их занять определенное положение в отношении этого феномена».

В Великую Пятницу, накануне Пасхи 1943 г., Салоникский митрополит Геннадиос в своей проповеди выразил немцам глубокую благодарность за их отношение к грекам и призвал свою паству помолиться вместе с ним «за всех тех, кто сейчас стоит на восточном фронте с оружием в руках в борьбе против безбожного большевизма, и которые этим дают возможность греческому народу исповедовать свою христианскую веру и спокойно праздновать великий греческий праздник».[xxvi]

Такая позиция ряда митрополитов северо-восточной Греции во многом объяснялась их надеждой с помощью немцев смягчить религиозную политику болгарских оккупационных властей.

Согласно соглашению от 24 апреля 1941 г. Восточная Македония и Западная (Беломорская, Эгейская) Фракия с прилегавшими островами Тасос и Самотраки - за исключением греко-турецкой пограничной области в Эвросе - перешли под болгарскую юрисдикцию (большая часть этих территорий принадлежали Болгарии до ее поражения в годы Первой мировой войны). Однако Германия не признала все болгарские претензии, в частности на Салоники и прилегающую область (там проживали 15-20 тыс. болгар и македонцев). Правда вследствие постепенного ослабления Италии значение Болгарии в немецких планах со временем выросло. Так, в начале июля 1943 г. болгарские войска под немецким командованием оккупировали Центральную Македонию, за исключением г. Салоники и Святой Горы Афон, где оставались до сентября 1944 г.

В Восточной Македонии­ и Западной Фракии было организовано болгарское военное, гражданское и духовное управление, однако окончательное определение юридического статуса этих территорий было отложено до конца войны. Создание новых органов власти обусловило болгаризацию социальных, религиозных, образовательных и экономических учреждений в оккупированной области. Церкви и школы были болгаризованы или закрыты, греческое духовенство и учителя ­преследовались, греческий язык как официальный отменили. Как отмечалось в докладе Священного Синода Элладской Церкви от 18 марта 1943 г. в северо-восточной Греции были введены продовольственная карточная система и пропуска, требуемые для профессиональной деятельности, которые выдавались после перехода в болгарское гражданство и преобразования­ имен и фамилий в болгарские (при участии Болгарской Православной Церкви). Кроме того, к весне 1943 г. в Восточную Македонию и Западную Фракию переселили около 122 тыс. болгар (в основном крестьян из центральных районов Болгарии).[xxvii]

При этом определенная часть греческого духовенства, в том числе архиереев, первоначально безрезультатно попыталась приспособиться к новым обстоятельствам в их епархиях. Отказ со стороны оккупационных болгарских ­властей принять предложение о сотрудничестве с руководством местных греческих епархий был ясным признаком, что они хотели их удаления или ­полного подавления. Болгарские власти стремились проводить жесткую религиозную политику в северо-восточной Греции, полностью соответствовавшую планам этнической чистки в этой области.

Согласно плану удаления греческого духовенства из Восточной ­Македонии и Западной Фракии сначала, в апреле - июне 1941 г., были высланы все епархиальные архиереи (шесть митрополитов), в большинстве случаев без эксцессов. Напротив, изгнание части приходского духовенства сопровождалось физическим насилием и плохим обращением. Согласно данным, опубликованным спустя пять лет после окончания войны, болгарские оккупационные власти несли ответственность за 95,7 % случаев нанесения ущерба греческим священникам и за 61,1 % случаев убийства священнослужителей в Северной Греции. Остальная, значительно меньшая, часть соответствующих фактов была совершена немецкими и итальянскими властями.[xxviii]

Священный Синод Болгарской Церкви считал, что в отношении занятых территорий она лишь восстанавливает историческую справедливость, возвращая себе то, что принадлежало ей до 1913 г. Однако существенная разница между реальной ситуацией и желанием восстановить свою юрисдикцию на всех занятых территориях препятствовала попыткам Болгарской Церкви проводить там последовательную единообразную политику.

Первый вариант проекта духовной администрации на занятых греческих территориях был принят на чрезвычайном заседании сокращенного состава Синода 25 апреля 1941 г. Он предполагал восстановление существовавшей до 1913 г. структуры Болгарского экзархата - воссоздание четырех епархий: Маронийской (с включением двух городов - Суфлион и Фере, оккупированных немцами), Струмичско-Сереской, Солунской (Салоникской) и Одринской (Эдирненской, Андрианопольской). Эта была своего рода программа-максимум, направленная на распространение юрисдикции Болгарской Церкви на все болгарское население южных Балкан, в том числе на территориях оккупированных немецкими войсками и даже в Турции. При этом предписывалось всем болгарским священнослужителям, когда-то эмигрировавшим из Греции, вернуться в свои епархии, а на остальные приходы предполагалось назначить новых священников.[xxix]

Первоначальный проект был представлен на отзыв премьер-министру и в Министерство иностранных и религиозных дел и после критической оценки переработан Синодом. В результате в соответствии с его решением от 29-30 апреля в во второй половине мая - начале июня 1941 г. в Западной Фракии и Восточной Македонии были созданы две епархии: Маронийская (временное управление которой поручили митрополиту Пловдивскому Кириллу, назначив ему в помощь викарного епископа Нишавского Илариона) и Струмичско-Драмская (под управлением митрополита Неврокопского Бориса). Оккупированная немцами Салоникская, а тем более Эдирненская епархия образованы не были. Однако и в две новоучрежденные епархии вошли некоторые захваченные немецкими войсками территории, что создавало большие сложности; на этих территориях болгарская духовная администрация не могла полноценно функционировать. Принимая второй вариант проекта учреждения духовной администрации, Синод оговорил возможность после стабилизации ситуации в Македонии и Западной Фракии вернуться к данному вопросу и окончательно урегулировать проблему. Однако этого не произошло, учрежденная летом 1941 г. временная духовная администрация в основном сохранялась вплоть до осени 1944 г.[xxx]

Священный Синод сразу же решил принять меры для пополнения духовенства на занятых территориях Греции и Югославии, первоначально он рассчитывал командировать туда 200 священников и канцелярских чиновников из Болгарии, а также использовать 500 местных священников (преимущественно македонцев), которые остались окормлять свои приходы. Расходы на устройство новых епархий были определены в 500 тыс. левов, которые предполагалось получить от государства.[xxxi]

12-16 июня 1941 г. Синод заслушал доклады управляющих новыми епархиями и назначил специальную комиссию из четырех митрополитов для рассмотрения поднятых вопросов, которая вскоре представила доклад «О церковном устройстве и управлении епархиями в новоосвобожденных землях». Его основная идея заключалась в том, что эти епархии станут неотъемлемой частью Болгарской Церкви, и их устройство и управление должно осуществляться на основе устава экзархата.[xxxii]

Значительное место в докладе занимал вопрос об интеграции греческого духовенства в Болгарскую Церковь. В этой связи предлагалось приравнять оставшихся на службе в приходах священников новых земель с духовенством «в старых приделах» с тем, чтобы они также получали зарплату от болгарского правительства. Освобождаемые от службы вследствие сокращения числа приходов священники должны были получать от государства месячные пособия или однократную помощь. Допускались они и в духовные советы (в советы Маронийской и Струмичско-Драмской епархий были назначены по одному члену - греку). В целом в докладе проводилась идея приравнять греческое духовенство в правах к болгарскому. Текст этого документа отличался толерантным духом и хорошо обдуманными мерами, нацеленными на исключение всяких поводов для конфликтов. Однако его реализация на практике столкнулась с большими препятствиями.[xxxiii]

На территории возглавляемой митрополитом Кириллом Маронийской епархии ранее находились три греческие епархии: Ксантийская, Камотинская (Гюмюрджинская) и Александруполиская (Дедеагачская). Когда Владыка Кирилл принял управление епархией, в ней еще оставались два греческих митрополита: Александруполиский Мелетий и Комотинский Василий. Оба они находились на свободе до своего отъезда в немецкую зону оккупации - митр. Мелетий уехал в начале июня, а митр. Василий - в начале июля 1941 г. Вместе с ними уехали 28 греческих священников. В результате в епархии оказалось 187 приходов со 182 священниками (по национальности все были греками). Димотишский округ (вблизи греко-турецкой границы) остался под управлением немецкой военной администрации, поэтому Болгарская Церковь не предпринимала попыток установить свою юрисдикцию над греческой Димотишской епархией.[xxxiv]

Приехав 30 мая в Западную Фракию, митр. Кирилл устроил свою резиденцию в г. Ксанти, где сформировал Временный Епархиальный духовный совет из командированных болгарских священников и одного грека. Епархия была разделена на три духовных округа: Ксантийский, Александруполиский Комотинский, общая численность православных верующих в которых составляла 121, 9 тыс. человек. В Александруполис и Комотини были назначены архиерейские наместники - болгары, а на острова Тасос и Самотраки - по одному болгарскому священнику. Подавляющее большинство приходов Маронийской епархии остались окормлять прежние греческие священники.[xxxv]

Значительно большая по территории и населению Струмичско-Драмская епархия была образована из двух частей: македонской (входившей до войны в состав Югославии) и греческой, ситуация в которых очень отличалась. Митр. Борис первоначально устроил свою резиденцию в македонском городе Струмица. В греческой части ранее существовали шесть епархий с центрами в городах: Сере, Драма, Кавала, Демирхисар, Зирнево и Зиляхово. Вместо них митр. Борис создал четыре духовных округа с центрами в Сере, Драме, Кавале и Правище, в которые назначил болгарских архиерейских наместников из состава клира своей Неврокопской епархии, расположенной в соседних районах Болгарии). В этой части Струмичско-Драмской епархии было 350 греческих прихода и лишь 3 болгарских, что полностью отражало этнический состав региона. Естественно, что подавляющее большинство прихожан встретили впервые приехавшего в Западную Фракию 13-14 мая 1941 г. митр. Бориса без всякой радости и энтузиазма (в отличие от македонской части епархии). Тем ни менее митрополит оставил в полностью греческих селах прежних священников, предоставив им полную свободу служить на греческом языке.[xxxvi]

В своем докладе Синоду об итогах первой поездки Владыка Борис отмечал, «что греческое население настроено враждебно ко всему болгарскому». Никого из шести прежних греческих митрополитов он уже не застал - все уехали или были высланы, хотя Сереский митрополит издал окружное послание духовенству своей епархии с указанием поминать болгарского царя и царский дом. Правда на своих местах еще оставались некоторые греческие протосингелы и архиерейские наместники (вскоре их заменили болгарскими).[xxxvii]

Церковную жизнь на занятых территориях существенно осложняла проводимая болгарским правительством политика дискриминации греков. Как уже говорилось, многие греческие священнослужители были высланы или уехали сами, также активно проводилась болгаризация всех сторон общественной жизни. Если в Македонии, где официально считавшиеся болгарами македонцы составляли подавляющее большинство населения, духовная администрация Болгарской Церкви была встречена местными жителями в основном лояльно, то в Западной Фракии, где преобладало греческое население и духовенство, ситуация оказалась совершенно иной.

В 1918-1926 гг. из Греции в Болгарию были изгнаны 120 тыс. болгар, их земли заселили сотни тысяч греческих беженцев из Малой Азии, и национальная ситуация в Западной Фракии коренным образом изменилась. Так, например, в греческой части Струмичско-Драмской епархии в 1900 г. проживали 240,5 тыс. человек: 99 тыс. болгар, 78,5 тыс. турок и 43,7 тыс. греков, а в 1928 г. уже 305 тыс.: 260,5 тыс. греков, 35,5 тыс. болгар и 1 тыс. турок. Определенные гонения на болгар продолжались и в дальнейшем, особенно в 1940 - начале 1941 гг. В это время на острове Хиос находилось в заключении 3 тыс. болгар, а на все островах - около 10 тыс. (они были освобождены немцами).[xxxviii]

Следует отметить, что в целом Болгарская Церковь занимала гораздо более терпимую позицию по отношению к грекам, чем правительство страны, хотя весной 1941 г. именно министр иностранных и религиозных дел Иван Попов порекомендовал председателю Священного Синода митрополиту Неофиту не совершать действия, которые могли бы негативно отразиться на престиже Церкви.

И все-таки условия жизни для греческих священников были чрезвычайно трудными, так как их в значительной степени оставили без средств к существованию. Многие из священнослужителей были вынуждены или покинуть свои дома и эмигрировать в немецкую зону оккупации, или заняться сельским хозяйством, чтобы добыть пропитание для себя и своих семей. Но даже тех, кто выбрал последнее, затронули многие ограничения и дискриминация.

Оставшиеся на занятой территории священнослужители неболгарского происхождения для продолжения религиозной деятельности должны были подписать декларацию о лояльности Болгарской Церкви. Согласившиеся получали жалование из государственного бюджета наравне с болгарским духовенством. Это было сделано по ходатайству болгарских иерархов, считавших такую меру принципиально важной. В частности, председатель Синода митр. Неофит на встрече с царем Борисом 7 декабря 1941 г. заявил о необходимости введения зарплаты для греческих священников, которые лишены всякого содержания, а также освобождения от налогов церковного и монастырского имущества на новых землях, и царь обещал поговорить об этих вопросах с министром иностранных и религиозных дел. 16 декабря 1941 г. Синод снова обратился к властям страны с ходатайством о введении зарплаты греческим священникам и т.д.[xxxix]

Не подписавшие декларацию греческие иереи могли совершать лишь ограниченное число церковных обрядов на греческом языке: венчание, крещение и отпевание; таким образом, они все-таки получали возможность выжить. В чисто греческих приходах разрешалось служить литургию на их родном языке, в то время как в смешанных болгарский и греческий языки использовались попеременно, с преобладанием первого (вся официальная корреспонденция в таких приходах велась на болгарском языке). При этом был снова введен юлианский календарь, который тогда использовала Болгарская Церковь (согласно решению Священного Синода от 20 июня 1941 г.).

В августе 1942 г. был принят более жесткий правительственный закон о принудительной­ натурализации в качестве болгар всех жителей Западной Фракии, который включал раздел со специальными условиями для священников. Согласно этому разделу священнослужители, желавшие изменить свое гражданство, были также обязаны признать юрисдикцию Болгарского экзархата, иначе они подлежали высылке в немецкую зону оккупации. В обмен на принятие данных условий им предлагали должности как служащим болгарского государства, с соответствующим разрядом и зарплатой, включая нормированные продовольственные пайки и другие привилегии. В областях Ксанти и Сере некоторые греческие священники из оставшихся там после массового изгнания изменили свое гражданство и перешли в Болгарскую Церковь, в то время как в области Кавала даже те, кто попытался заслужить расположение болгарских властей, не избежали высылки.

Некоторые греческие архиереи пытались бороться с экспансионистской политикой Софии. В частности, Салоникский митрополит Геннадиос предпринял пропагандистскую кампанию, чтобы доказать, что территориальные требования ­Болгарии на Восточную Македонию и Западную Фракию не имеют никаких оснований. Его цель состояла в том, чтобы убедить немецкие­ власти в несправедливости проводимой по отношению к грекам политики, но митрополит также говорил о риске для выживания­ греческого населения из-за длительной­ оккупации и возможной аннексии Восточной Македонии и Западной Фракии болгарским государством. Помимо исторических и этнографических он использовал экономические аргументы, ссылаясь на то, что оккупированные болгарами области­ до войны давали 35 % общего производства в Греции. Потеря этих областей привела бы к дальнейшему снижению уровня жизни большинства греков, которые и так уже жили ниже существовавшей до начала оккупации черты бедности.[xl]

Руководство Элладской Церкви в свою очередь активно выступало с официальными заявлениями протеста, в том числе после смены Афинского архиепископа. В начале июня 1941 г. архиеп. Хрисанф передал официальный протест полномочному представителю III рейха в Греции Гюнтеру Альтенбургу по поводу политики болгарских властей в отношении Элладской Церкви в северо-восточной Греции. Он осудил их требование совершать богослужение на церковно-славянском языке, так же как и сместить греческих митрополитов с их кафедр. Насаждение болгарского­ языка нарушало закон и свободу религиозной совести, так как болгарский язык был полностью неизвестен греческому духовенству и мирянам. Подчинение духовенства Западной Фракии Болгарскому Священному Синоду, по утверждению архиеп. Хрисанфа, полностью противоречило церковному праву, потому что Болгарская Церковь была «раскольнической» и не состояла в духовной общении ни с одной из других Поместных Православных Церквей. Впрочем, руководство Элладской Церкви признавало­, что сущность вопроса была прежде всего политической. Именно поэтому первоначально оно считало, что преследование греческого духовенства в болгарской зоне является не его заботой, а скорее «светским» вопросом, которым должно заниматься прежде всего греческое оккупационное правительство.[xli]

В середине августа 1941 г. новый Афинский архиепископ Дамаскин в официальном заявлении похвалил религиозную политику немецких властей в северо-восточной Греции и осудил соответствующую политику болгар, прибегнув к тем же обвинениям, что и его­ предшественник. К этому времени в оккупированные епархии уже были назначены болгарские архиереи, вводилось принудительное участие болгарских священников в совершении литургии, во многих церквях греческие надписи­ заменялись на болгарские, некоторые греческие духовные книги оказались сожжены, были отменены лицензии, выданные греческими митрополитами для совершения венчаний. Почти все храмы, Епархиальные­ дома и большинство монастырей были захвачены, церковная собственность конфискована и, наконец, все греческие митрополиты и многие священники высланы. В июне 1942 г. архиеп. Дамаскин прекратил осуждать меры, предпринятые болгарскими властями в отношении греческого духовенства, так как, по его ­оценке, Элладская Церковь в этом регионе прекратила существовать.[xlii]

Когда в июле 1943 г. болгарская армия вошла в Центральную Македонию, которой управляла немецкая администрация, Афинский архиепископ снова начал резкую антиболгарскую критику. Он предупредил, что болгарские провокации в отношении греческого­ населения вызовут ответную реакцию, принимающую форму конфликтов между местными жителями и немецкими властями, и будут сопровождаться возмездием последним. В связи с этим Владыка просил, чтобы немецкие власти придерживались существующего статуса Элладской Церкви в Центральной Македонии и категорически­ отвергли все претензии болгар изменить его (его опасения не оправдались).

В октябре 1943 г. архиеп. Дамаскин, президент Академии Афин, ректоры Афинского университета и политехнического института, президенты Палат промышленности, торговли и профессий и Общей конфедерации рабочих в Греции передали официальную жалобу полномочным представителям Германии и Италии, а также представителями Международного Красного Креста. В данном протесте они осудили болгарскую политику этнической чистки, которой были подвергнуты более 700 тыс. греков в Македонии и Фракии. В это время представители всех важнейших институтов греческого общества выразили свою поддержку и согласие с политикой, проводимой предыдущие два года церковным­ руководством в отношении этнической чистки в болгарской зоне оккупации. Фактически, они косвенно выразили явное неодобрение слабой реакции греческих оккупационных правительств на болгарскую политику в Македонии и Фракии, однако упустили тот факт, что политика Элладской Церкви в отношении национальных дел до начала 1943 г. была по существу одобрена первыми двумя оккупационными правительствами, так как эти правительства считали, что обращения церковного руководства к немецким властям являются более эффективными, чем их собственные.[xliii]

В конце концов немецкие оккупационные власти признали правильной точку зрения советника по религиозным делам немецкого Министерства иностранных дел Е. Герстенмайера, который считал антиболгарские обвинения греческих иерархов хотя и преувеличенными, но не лишенными определенных оснований. Еще 24 сентября 1941 г. он предлагал руководству своего отдела МИД порекомендовать болгарским союзникам Берлина проявить по крайней мере в религиозных делах определенную мягкость и терпимость.[xliv]

Более терпимое отношение болгарских иерархов по сравнению с властями своей страны во многом было следствием их нежелания портить отношения с руководством Элладской Православной Церкви и Константинопольского Патриархата, от которых зависело решение вопроса о снятии схизмы с Болгарской Церкви (уже в июне 1941 г. Священный Синод отмечал, что наступил благоприятный момент для отмены схизмы, и в этой связи предполагалось прибегнуть к посредничеству немецкого правительства и провести зондаж у Константинопольского Патриарха и греческого государства).

В сентябре 1941 г. болгарские иерархи попросили Е. Герстенмайера и германского посла в Софии Беккерле ходатайствовать перед Элладской Церковью, чтобы та убедила Константинопольский Патриархат отменить болгарскую схизму и признать Патриарха Болгарской Церкви, которого вскоре планировалось избрать. Болгарские митрополиты обещали в обмен на заступничество Элладской Церкви продемонстрировать «великодушное» отношение к православным грекам и избегать притеснения греческого «меньшинства» во Фракии. Германские власти согласились оказать давление на Элладскую Церковь при условии, что Болгарская Церковь будет активно участвовать в борьбе против коммунизма. Однако, как уже говорилось, Афинский архиепископ Дамаскин не уступил немецкому давлению, сославшись на то, что болгарские архиереи активно участвуют в реализации планов своего правительства по болгаризации северных областей Греции.[xlv]

Следует отметить, что относительно толерантная позиция руководства Болгарской Церкви не встречала поддержки у правительства в Софии, которое хотело выслать не подписавших декларацию о лояльности греческих священников вместе с семьями или поместить их в отдаленные монастыри.

Вопреки намерениям митрополитов Кирилла и Бориса оставить на службе желавших этого греческих священников, правительство выступало за «крайнюю национальную и государственную необходимость назначить на все приходы священников болгарского происхождения». Это было в приказном тоне заявлено в секретном письме Министерства иностранных и религиозных дел, заслушанном на заседании Синода 20 марта 1942 г. В нем на основании доклада областного управителя Клечкова утверждалось, что в Беломорской (Западной) Фракии имеется 210 греческих священников, из которых 104 - «молодые, энергичные, крайние националисты, опасные для спокойствия в этой области», а 106 - «достаточно возрастные, бездеятельные и исполняющие все распоряжения власти». Первых правительство поручило Синоду отправить в монастыри на территории Болгарии для их «обезвреживания», угрожая тем, что в противном случае областной управитель сам их интернирует. Примерно 40 священников из второй категории, готовых подписать декларацию о честной и преданной службе болгарскому государству и Церкви, предлагалось оставить на приходах с постоянной оплатой. Остальных планировалось отправить на покой с небольшим ежемесячным финансовым вознаграждением. Министерство также просило как можно быстрее назначить в Беломорскую Фракию священников-болгар из других епархий.[xlvi]

Это письмо вызвало бурную дискуссию среди членов Синода. Намерение правительства поддержал лишь один митрополит Варненский Иосиф, считавший выселение греческого духовенства полезной мерой для церковно-национального единства. Остальные болгарские архиереи категорически выступили против. Митрополит Кирилл заявил о невозможности поместить в монастыри более 100 священников вместе с членами их семей, а без семей они будут страдать. По его мнению, было бы целесообразно, «учитывая вселенский престиж» Болгарской Церкви, принять желающих на службу в епархиях. Результаты дискуссии обобщил митрополит Паисий: «Для нас вопрос состоит не в том, чтобы оторвать его население [Западной Фракии] от греческих священников, а в наиболее целесообразной организации там церковной жизни». В итоге Синод принял предложение митр. Кирилла предоставить управляющим фракийскими епархиями право по своему усмотрению решать вопрос, сколько и каких греческих священников принимать на службу, исходя из нужд епархий. Синод также категорично отклонил требование правительства препятствовать смешанным бракам между болгарами и греками.[xlvii]

Управлявшие епархиями в Западной Фракии митрополиты Кирилл и Борис даже спасли жизнь некоторых греческих священников, обвиненных в поддержке партизан и приговоренных к смерти. В частности, Владыка Борис спас от расстрела священника с. Алистрати. Во время голода Владыка Кирилл просил областного управителя Беломорской (Западной) Фракии Клечкова увеличить пищевое снабжение греческого населения, приравняв его к болгарскому, а также отменить или сократить вечером время комендантского часа для греков.[xlviii]

Владыка Борис в свою очередь демонстративно проявлял уважение к канонам и не занимал архиерейский трон при совершении литургии в тех храмах, где он не был избран приходским советом правящим архиереем. Благодаря усилиям этих митрополитов на занятых территориях были частично сохранены греческие и старославянские надписи на церковных изображениях и греческие богослужебные книги в храмах. Здания церквей поддерживались в относительно хорошем состоянии, а некоторые даже ремонтировались и обновлялись. Сильно пострадал лишь монастырь Пресвятой Богородицы в Кушнице, служивший базой для партизан и частично разрушенный в ходе боев.[xlix]

Позиция болгарских архиереев позволила некоторому количеству греческих священнослужителей (значительно большему, чем хотел областной управитель) остаться и окормлять своих соотечественников в Западной Фракии. Осенью 1942 г. из 87 укрупненных приходов Маронийской епархии 34 были заняты болгарским священниками (24 на постоянной службе и 10 командированными из Пловдивской епархии), а 53 - греческими. В 1943 г. в Драмской епархии на приходах служили 26 греческих священников, и на их зарплату уже было истрачено 1720 тыс. левов, в том числе в качестве ежемесячной помощи в размере 5 тыс. левов проживавшему в Драме в преклонном возрасте Родополскому митрополиту Кириллу (Пападопуло), бывшему архиерею Константинопольского Патриархата. До сентября 1944 г. греческому духовенству в Драмской епархии было выплачено еще 1174 тыс. левов. Митр. Борис старался помочь и лишенному своих приходов греческому духовенству - периодически они получали небольшие пособия.[l]

За май 1941 - сентябрь 1944 г. в качестве жалования и пенсий греческому духовенству в Маронианской и Драмской епархиях было выплачено 9641 тыс. левов, а всего на содержание храмов и духовенства в занятых Македонии (в том числе югославской) и Западной Фракии Болгарская Церковь потратила 109 597,5 тыс. левов, в том числе в Драмской епархии - 19 103,6 тыс. (из них 3 млн. на ремонт и содержание храмов) и в Маронийской - 15 269,7 тыс. Устройство церковной жизни на новых землях требовало больших финансовых затрат, на которые Болгарская Церковь не была способна без государственной поддержки. В этой связи в августе 1941 г. Народное собрание выделило дополнительный бюджетный кредит на церковные нужды в занятых областях.[li]

На заседании 3 июля 1941 г. Синод обсудил дополнительно собранные сведения о нуждах новых епархий. Оказалось, что там имеется 1153 прихода, в том числе 420 в составе Струмичско-Драмской епархии и 265 в Маронийской (вероятно вместе с приходами греческой Димотишской епархии, которая фактически осталась самостоятельной). Часть из них (особенно в Западной Фракии) подлежала укрупнению, и Синод посчитал, что для нормальной церковной жизни на новых землях нужно 800 священников. Поэтому вместе с оплатой 60 дополнительных иереев для вакантных приходов старой части Синод запланировал в бюджете на 1942 г. увеличение расходов почти на 37 млн. левов (с 95650 тыс. в 1941 г. до 132370 тыс. левов). Таким образом, общее число священнослужителей экзархата должно было вырасти с 2564 до 3454. Кроме того, планировалось принять на учебу в Духовные семинарии всех болгар и македонцев, не завершивших свою учебу в семинариях Югославии, Греции и Румынии.[lii]

Со временем стало ясно, что первоначальные границы образованных в Западной Фракии епархий были установлены ошибочно. Струмичско-Драмская епархия состояла из двух совершенно различных и практически ничем не связанных между собой частей - македонской и греческой, а Маронийская епархия была слишком мала и поэтому нежизнеспособна. Этот вопрос рассматривался на заседании Болгарского Синода 19 ноября 1942 г. Митр. Борис предложил перенести центр управляемой им епархии в г. Драма, а митр. Кирилл - передать в состав Маронийской епархии г. Кавала и Саряшабанский административный округ (всего 15 приходов).[liii]

В результате состоявшегося в тот же день решения Синода Струмичско-Драмская епархия с 1 января 1943 г. претерпела значительную реорганизацию: пять ее северных духовных округов, входивших до войны в состав Югославии и населенных в основном македонцами, передали в состав других епархий, один округ присоединили к Маронийской епархии, а оставшиеся три (Драмский, Сереский и Демирхисарский) выделили в самостоятельную Драмскую епархию, которой по-прежнему управлял митрополит Борис. Владыка устроил свою резиденцию в г. Драма (местный греческий митрополит Василий уехал еще в мае 1941 г.). В новой епархии после проведенного укрупнения осталось 135 приходов, причем 70 не имели священников. Драмский округ был разделен на 24 приходских участка, а Сереский - на 10. В них участковыми священниками служили болгары, которые руководили греческим духовенством, не знавшим болгарского языка и «славянского богослужения». В Демирхисарском округе, разделенном на 18 приходских участков, к началу 1943 г. уже вообще не было греческих священников.[liv]

Постепенно высланных и отправленных на покой греческих священнослужителей все больше заменяли присланными из Болгарии, многие из которых были горячими сторонниками болгарской националистической пропаганды. В своих проповедях присланные священники обычно оправдывали национальные претензии болгарского правительства­ и доказывали, что македонцы и уроженцы Фракии имеют болгарское происхождение.[lv] Подобную пропаганду вела и издаваемая в Софии ежемесячная газета Болгарской Церкви «Духовная культура».

В то же время заполнение вакантных священнических мест являлось хронической трудностью Болгарской Церкви и в старых границах. Вскоре стало ясно, что только возвращением прежнего клира экзархата в новые епархии проблему не решить. Поэтому уже с лета 1941 г. туда стали командировать священников, ранее никогда не служивших в новых епархиях. В данной связи Народное собрание одобрило выделение еще одного кредита для оплаты 375 болгарских священников и диаконов, которые были распределены по приходам и монастырям в бывшей югославской Македонии (280) и Западной Фракии (95).

Эти священнослужители в обязательном порядке временно командировались из Болгарии для контроля над местным духовенством (многие из них входили в состав образованных архиерейских наместничеств) и через четыре-пять месяцев должны были заменяться новыми (в качестве материального стимула они получали жалование на 10 % больше чем в Болгарии). Следует отметить, что среди присланных священнослужителей было немало русских священников, поселившихся в Болгарии после окончания гражданской войны в России. Конечно, не все иереи хотели временно оставлять свои приходы в Болгарии, и в целом эта акция создавала условия для кадровой текучки и беспорядков. Чтобы навести дисциплину, Синод 1 июля 1943 г. возложил на митрополитов Бориса, Филарета и Евлогия задачу систематизировать правила пополнения клира в Македонии и Западной Фракии.

6 июля Синод постановил к осени произвести полную замену отслуживших указанный срок священников новым духовенством, а 8 июля 1943 г. утвердил разработанные тремя митрополитами «Правила командирования священников из старых приделов Царства в новоосвобожденные земли». Они предусматривали, что все священнослужители Болгарской Церкви в возрасте до 50 лет, за небольшим исключением (мобилизованные военные священники, негодные по состоянию здоровья, архиерейские наместники и т.д.), будут командированы на три-четыре месяца в новые епархии. Отказ от командировки был равносилен отказу от приходской службы, с которой в таком случае увольняли. На этом заседании Синод утвердил и первые квоты командированных священников из старых епархий, в том числе 30 в Драмскую епархию (по 6 из Софийской, Видинской, Врачанской, Сливенской и Неврокопской) и 12 - в Маронийскую (по 6 из Пловдивской и Старо-Загорской).[lvi]

При этом старались отправлять наиболее образованных и деятельных священников. Те, кто добровольно оставался на занятых территориях больше положенного срока получали дополнительные льготы: им повышали на 30 % жалование, выплачивали наградные за выполнение «специальных заданий» в «новоосвобожденных землях», передавали в пользование бесхозные земли, имущество выселенных греков и интернированных евреев (часто это имущество продавалось по символическим ценам). В конце июля 1943 г. Синод одобрил список кандидатур на священнические места в новых областях и, кроме того, решил осенью произвести перемены в составе духовенства болгарских колоний за границей для обновления и усиления церковной работы в них.[lvii]

В своем докладе председателю Священного Синода митр. Неофиту о положении в Драмской епархии от 14 марта 1944 г. митр. Борис отмечал, что из-за острой нехватки священников-болгар, в том числе командированных, Синод разрешил рукополагать на «освобожденных землях» кандидатов с незаконченным духовным образованием. Это дало свои плоды, и к весне 1944 г. в епархии служили на постоянной основе уже 66 священников-болгар. В селах с греческим населением по-прежнему разрешалось служить и совершать требы греческим иереям «под руководством епархиального священника». При этом остро не хватало болгарских богослужебных книг, мешала и «отчужденность болгарского и греческого духовенства». Всего в епархии действовали 288 церквей и 88 часовен. Митрополит также отмечал некоторые успехи болгаризации: если на 1 марта 1943 г. в Драмской епархии в 5 городах и 309 селах проживали 311,2 тыс. человек, в том числе 38,1 тыс. болгар и 267 тыс. греков, то в ходе второй переписи в мае 1943 г. болгарами записались уже более 50 тыс.[lviii]

В конце доклада митр. Борис выдвигал несколько предложений для улучшения ситуации в епархии: 1. Как можно скорее назначить постоянного Драмского митрополита; 2. Занять приходы постоянными священниками-болгарами с необходимой подготовкой, так как от командированных мало пользы; 3. Обеспечить приходы болгарскими богослужебными книгами и подготовить певчих; 4. Усилить финансовую поддержку из государственного бюджета; 5. Вернуть обратно в состав Драмской епархии г. Кавала, отошедший 1 января 1943 г. к Маронийской епархии; 6. Провести новую болгаризацию Беломорской области (т.е. Западной Фракии).[lix]

Последние наиболее полные статистические данные о составе епархий Западной Фракии относятся к декабрю 1944 г. В это время в Маронийской епархии было 170 церквей, 174 часовни, 151 священник (38 болгарских и 113 греческих), 5 монастырей - 4 мужских без монахов и один женский на о. Тасос с 7 монахинями. В Драмской же епархии тогда имелось 279 церквей, 86 часовен, 205 священников (51 болгарин на постоянной службе, 30 командированных болгар, 11 греков на постоянной службе и 113 временно служащих греческих иереев), 9 мужских монастырей и 2 женских с 9 монахами, 6 монахинями и 14 трудниками.[lx]

К завершению оккупации в сентябре 1944 г. в югославской Македонии и Западной Фракии все еще служило около 160 командированных болгарских священников, что составляло более 8 % от их общего числа в стране. Это создавало дополнительные трудности для Болгарской Церкви, продолжавшей испытывавшей острую нехватку духовенства. Когда эти 160 священников (в том числе 120 из Драмской и Маронийской епархий) вернулись, Синод сразу распределил их по вакантным приходам и церковным должностям. В частности, бывший протосингел Драмской епархии иеромонах Антоний (Делчев) в декабре 1944 г. был назначен протосингелом Неврокопской епархии.[lxi]

Болгарские архиереи также старались как можно чаще приезжать на занятые территории. Так, например, 8-12 мая 1943 г. большое количество греческих общин на побережье Эгейского моря посетили митрополиты Софийский Стефан и Врачанский Паисий, а уже 4-12 июня насыщенную поездку в Западную Фракию совершил митрополит Пловдивский Кирилл.[lxii]

Интегрирование священнослужителей новых епархий в состав духовенства Болгарской Церкви было узаконено «Правилами подданства на освобожденных в 1941 году землях», одобренных Советом Министров 5 июня 1942 г. Согласно этому документу все югославские и греческие подданные болгарского происхождения по письменному заявлению (поданному до 1 апреля 1943 г.) получали болгарское гражданство. Правила давали возможность экзархату ходатайствовать о субсидировании государством оплаты священникам как болгарского, так и неболгарского происхождения.[lxiii]

Местных священнослужителей новых епархий (македонцев и болгар) старались привлекать к участию в органах церковного управления. Уже с мая 1941 г. их начали назначать членами временных Епархиальных советов, однако согласно уставу экзархата эти органы должны были избираться, и окружным посланием от 17 августа 1942 г. Синод назначил проведение двухстепенных выборов. 4 октября 1942 г. во всех новых духовных округах избрали по три священника и три мирских выборщика, которые через полгода провели выборы членов постоянных Епархиальных советов. Новоизбранные советы были утверждены указом Синода от 24 июля 1943 г.[lxiv] Осталось не выполнено еще одно положение устава экзархата - выборы епархиальных архиереев, но это объяснялось внутренней причиной - острой борьбой по вопросу завершения канонического устройства Болгарской Церкви путем созыва Церковного Народного Собора и выборов Патриарха. В целом же Болгарская Церковь так и не смогла полностью контролировать церковную жизнь на «новоосвобожденных землях».

Капитуляция Болгарии и приход 9 сентября 1944 г. к власти в этой стране прокоммунистического Отечественного фронта привели к ликвидации болгарского военно-административного и духовного управления на Северо-Востоке Греции. Болгарские архиереи покинули эту область еще в августе, а 6-10 сентября 1944 г. из Западной Фракии в Болгарию уехали 120 приходских священников и церковных чиновников.[lxv]


[i] BA, 62Di 1/85. Bl. 109; Ökumenischen Presse-Dienst. Juli 1942. № 28. S. 3; Экклисиастики алифия, 16. 12. 1977.

[ii] BA, NS 15/629. Bl. 120; Bryner E., а.а.О. S. 78.

[iii] Politischen Archiv des Auswärtigen Amts Bonn (AA), Inland I-D, 4795.

[iv] Архив Германской епархии Русской Православной Церкви за границей в Мюнхене (АГЕ), д. Журнал протоколов заседаний приходского совета Свято-Николаевской церкви в г. Мюнхене. 4 марта 1944 - 26 ноября 1951, л. 21; Зайде Г. Кафедральный собор св. Николая в Мюнхене // Вестник Германской епархии Русской Православной Церкви за границей. 1991. № 3. С. 24.

[v] Селищев Н.Ю. Православное понимание политической власти // Православная Русь. 2004. № 10. С. 7.

[vi] Церковное обозрение. 1941. № 4-6. С. 7; Дамаскин (Папандреу), архиепископ. С. 687-688.

[vii] BA, R5101, Bl. 40-41.

[viii] Hebblethwaite P. Opt. cip. P. 224-225.

[ix] Psallidas G. Opt. cip. P. 108.

[x] Ibid., P. 108-109.

[xi] BA, R 5101/23175. Bl. 38-40.

[xii] AA, Inland I-D.

[xiii] Ristovic M. Treci Raih i pravoslavne crkve na Balkanu u Drugom svetskom ratu // Dijalog Povjesnicara-Istoricara, ed. H.-G. Fleck and I. Graovac. Zagreb, 2000. S. 568.

[xiv] AA, Inland I-D.

[xv] BA, R 901/69301. Bl. 10, R 901/69300, Bl. 72.

[xvi] Ebd., R 5101/23175. Bl. 57.

[xvii] Psallidas G. Opt. cip. P. 105; AA, Inland I-D.

[xviii] Aus der orthodoxen Welt. Griechenland // Das Evangelische Deutschland: Kirchliche Rundschau. № 50 (8.12.1940). S. 303.

[xix] AA, Inland I-D.

[xx] Hebblethwaite P. John XXIII: Pope of the Council. London, 1997. P. 224-225.

[xxi] Historical Archives of the Holy Synod of the Greek Church (HAHS), Records of the Holy Synod (RoHS), 23.03.1943.

[xxii] BA, R5101/23175.

[xxiii] Neubacher H. Sonderauftrag Südost, 1940-1945: Bericht eines fliegenden Diplomaten. Göttingen, 1956. S. 99.

[xxiv] HAHS, RoHS, 14.10.1943.

[xxv] Psallidas G. Opt. cip. P. 111.

[xxvi] Церковное обозрение. 1943. № 6. С. 8.

[xxvii] Psallidas G. Opt. cip. P. 97; HAHS, RoHS, 18. 03.1943.

[xxviii] Psallidas G. Opt. cip. P. 98-99.

[xxix] Централен държавен архив - София (ЦДА), ф. 791к, оп. 1, е. х. 66, л. 174-176; ВА, R5101/23177, Bl. 71.

[xxx] ВА, R5101/23177, Bl. 131; Стоянова В. Църковно-административната уредба на Македония и Тракия и изборът на патриарх на Българската православна църква // Минало. София. 1994. № 4. С. 55-65.

[xxxi] Елдъров С. Православието на войне. Българската православна църква и войните на България 1877-1945. София, 2004. С. 245.

[xxxii] ЦДА, ф. 1318к, оп. 1, е. х. 2264, л. 1-6.

[xxxiii] Там же; Елдъров С. Указ. соч. С. 252-253.

[xxxiv] ЦДА, ф. 791к, оп. 1, е. х. 67, л. 83-92.

[xxxv] Елдъров С. Указ. соч. С. 249, 254.

[xxxvi] Там же. С. 249-250; ЦДА, ф. 791к, оп. 1, е. х. 67, л. 71-81, оп. 2, е. х. 208, л. 12-18.

[xxxvii] ЦДА, ф. 791к, оп. 1, е. х. 67, л. 71-78.

[xxxviii] Там же, оп. 2, е. х. 208, л. 11об, 15.

[xxxix] Там же, оп. 1, е. х. 67, л. 291-295, 352.

[xl] Psallidas G. Opt. cip. P. 100.

[xli] Ibid., P. 100-101.

[xlii] Ibid., P. 101-102; HAHS, RoHS, 6. 06.1942.

[xliii] Psallidas G. Opt. cip. P. 102-103.

[xliv] AA, Inland I-D.

[xlv] Psallidas G. Opt. cip. P. 97-98.

[xlvi] ЦДА, ф. 791к, оп. 2, е. х. 10, л. 8-9.

[xlvii] Там же, л. 8об-9.

[xlviii] Стоянова В. Митрополит Кирил като управляващ Маронийска епархия (1941-1944 гг.) // Сборник в чест на Кирил Патриарх Български. Пловдив, 2001. С. 36-42.

[xlix] ЦДА, ф. 1318к, оп. 1, е. х. 2263, л. 5-6.

[l] Там же, е. х. 2262, л. 3, е. х. 2263, л. 6.

[li] Там же, ф. 791к, оп. 1, е. х. 66, л. 209, 227.

[lii] Там же, е. х. 67, л. 158-161.

[liii] Там же, оп. 2, е. х. 10, л. 93об-95.

[liv] Там же, е. х. 208, л. 12-13; Църковен вестник. София. 5.01.1943.

[lv] Зариа. София. 30.11.1941; Вечерна Поста. София. 1.12.1941.

[lvi] ЦДА, ф. 791к, оп. 1, е. х. 70, л. 65, 72-74.

[lvii] Церковное обозрение. Белград. 1943. № 7. С. 6.

[lviii] ЦДА, ф. 791к, оп. 2, е. х. 208, л. 15-18.

[lix] Там же, л. 19-22.

[lx] Там же, е. х. 163, л. 53, 57.

[lxi] Там же, е. х. 216, л. 1-3; ВА, R5101/22177, Bl. 159; Слиjепчевиħ Ђ. Македонско црковено питанье. Минхен, 1969. С. 42.

[lxii] Църковен вестник. 21.05.1943. С. 175, 28.05.1943. С. 189, 16.07.1943. С. 237.

[lxiii] Държавен вестник. София. 10.06.1942.

[lxiv] ЦДА, ф. 791к, оп. 1, е. х. 68, л. 366, 483-489, 499-501.

[lxv] Там же, е. х. 106, л. 15, е. х. 71, л. 96.

http://www.bogoslov.ru/text/1063529.html




РНЛ работает благодаря вашим пожертвованиям.


Форма для пожертвования QIWI:

Вам выставят счет на ваш номер телефона, оплатить его можно будет в ближайшем терминале QIWI, деньги с телефона автоматически сниматься не будут, читайте инструкцию!

Мобильный телефон (пример: 9057772233)
Сумма руб. коп.

Инструкция об оплате (откроется в новом окне)

Форма для пожертвования Яндекс.Деньги:

Другие способы помощи

Наверх

 

Другие статьи этого автора

все статьи автора

Другие статьи этого дня

Другие статьи по этой теме