Русская народная линия
информационно-аналитическая служба
Православие  Самодержавие  Народность

Верхотурские рассказы

Михаил  Смышляев, Завтра

20.02.2009

Провинциальные городки России — мир не познанный и не освоенный еще новой русской цивилизацией. Первая волна подвижников в конце прошлого века улеглась, самые сильные укоренились там, построили — не коттеджи, не дачи, — нет: школы, фермы, храмы.

     Волна нынешнего кризиса неминуемо перенесет из мегаполисов в русскую провинцию новых людей, которые найдут там для себя возможность самореализации и духовного спасения. Окошко в этот мир приоткрывает нам сегодня писатель из Верхотурья — Михаил Смышляев.


     

     ЖИЗНЬ ПО АДАМУ

     Верхотурье. В зимний день брусничное варенье намазывается на хлеб, словно кусочек солнца. Оно искрится, переливается, красуется на куске хлеба. В нем летнее солнце, летний лес. Припивая варенье чаем, обязательно вспомню немолодую женщину на станционном перроне у железнодорожного вокзала. В ведерках у нее клюква, рядом банки с разным вареньем, выставлен целлофановый пакет с кедровыми шишками, а орехи меряет стаканчиком.

     Это Тамара Плюхина, моя соседка. Вдвоем с мужем Анатолием они уже много лет живут ягодами, грибами да орехами. В основном ягодами. По профессии оставшейся, в какой-то далекой, прошлой, теперь, кажется, и не бывшей наяву, советской жизни, оба строители. А переквалифицировались в сборщиков и продавцов ягод. Тем и живут, коли на рынке есть спрос... Сезон у них начинается в июле с земляники и жимолости. Август — черника, голубика, брусника, морошка, малина, смородина. Сентябрь-октябрь — походы на ближние и дальние болота за клюквой. В это же время хороши прихваченные первыми морозцами калина и рябина.

     У каждой ягоды свои большие и маленькие тайны, секреты. Например, жимолость всю скопом нельзя обирать с куста, она зреет понемножку, по отдельной ягоде. Черника бывает боровая и болотная — разный вкус. Брусника не всякая целебна, но если съешь ягодку-другую в лесу и в скором времени захотелось по малой нужде, значит, почки очищаются. А как хороша с молоком лесная красавица голубика! За морошкой, что растет редко поодиночке, нужно долго, настырно по болоту ходить, зато потом эта сваренная нежно-янтарная масса — тот же мед. Попробуешь другой деликатес: грибы лисички в сметане, кажется, душа улетает в рай.

     Нет, до рая далеко. Земная жизнь моих соседей Плюхиных трудная. Была многодетная семья — четверо детей. Поднимали тем же — на ягодах. Прокормили, одежду покупали, на деньги, вырученные от клюквы с брусникой. Вырастили. Лес да болото для самих Тамары и Анатолия вроде родных матушки с батюшкой — кормильцев. В сезон — день в лесу, два отдыха. Но за этот-то свой рабочий день пройти нужно не меньше 25-30 километров. Добыча — самое малое ведро в день, а то и по нескольку ведер выносят. Чтобы зиму было чем прожить.

     Негосударственные люди — так они иногда говорят о себе. К вопросу о том, что официально нигде не работают. Понятно, нынче этим не удивишь. Таких неработающих, живущих как Бог на душу положит, в Верхотурье много... Библейский Адам, прародитель человечества, как известно, ходил по райскому саду и питался плодами. Плюхины полусерьезно уподобляют этому свою жизнь. Только плоды земные достаются трудами. Анатолий говорит, что у него в дни сбора ягод на руках даже не видно капиллярных линий — стираются. Думает он, что от своих хождений на болото вряд ли доживет до пенсии. Болото все же высасывает человеческую жизнь, энергию, силу. Хотя ягоды лечат.

     Подполье в стареньком доме у Плюхиных банками с вареньем заставлено. Черничное, брусничное, сладко-приторное малиновое. Холодным нектаром с кислинкой и горчинкой во рту, рябиновое варенье. В холодильнике свежезамороженная малина — ешь в декабре свежие ягоды, разводи морс. И со всей этой красотой вместе убогость быта — давно не крашеные полы, неуклюже громоздкая старая мебель. "Живем по минималке", — махнут рукой Плюхины. По минималке — значит, с минимумом доходов и удобств. Были бы дети накормлены да одеты, в доме тепло.

     А с работой в Верхотурье очень трудно. Работодателей, в этой роли уже привычно выступают предприниматели из ближнего зарубежья, пилящие здесь лес, супруги Плюхины называют рабовладельцами и идти к ним не хотят. Они насмотрелись на подобное в Казахстане, где прожили немало лет, пока там жизнь для русских не стала невыносимой...

     Анатолий Плюхин — контрактник 1-й чеченской. Война — грязь, кровь, вши и предательство. Предательство из Москвы: когда было выгодно отмывать деньги на войне — шла война, когда деньги отмывали на строительных подрядах, шли взятки из Чечни, объявлялось перемирие. Он хорошо запомнил это. Ему, правда, до сих пор "капают" какие-то "ветеранские" по тысяче в месяц, жене давали, да не давали — задерживали по полгода детские, вот, собственно, и вся поддержка государства... На выборах Анатолий сначала голосовал за Путина, в его представлении Путин как раз и есть человек, который создал новую российскую государственность. "Если бы дядя Боря был, России уже не осталось". И нынешний президент, по его мнению, никак не может справиться со страшным внутренним врагом, сжирающим страну, — коррумпированным чиновничеством. Анатолий Плюхин вообще-то сторонник упраздненной в бюллетене графы "Против всех". Но он себя, по-своему, патриотом считает. Где-то в музее отыскал фамилию дальнего предка-казака, служившего в Верхотурье еще в XVII веке, предок, наверное, с Ермаком в эти края с Дона пришел. Мать у него была участницей Великой Отечественной. Сами они с женой Тамарой люди православные, верующие.

     Вроде бы по всему по этому нельзя называться Плюхиным негосударственными людьми. Ведь даже ягода, которую к поездам на станционный перрон носят продавать, набрана у них с христианской молитвой, значит, пользу да здоровье людям, землякам-россиянам принесет. По христианству-то впереди — последние времена, краешек бытия. Глобальные потепления да наводнения, войны, страшные болезни. Одни только трансгенные продукты, о которых теперь так много пишут, чего стоят!

     А на подоконниках у Плюхиных каждую весну для своего сада-огорода растут уральские яблоньки и груши, весной высаживают в почву. В лесах все еще каждый год, словно Россия под Божьим покровом, зреют благодатные ягоды. Сохранился бы этот покров.

     

     ЗАПАД ВМЕСТО СКУКИ

     Учёные, политики, деятели культуры спорят: сохранилось ли в народе после всех потрясений и реформ прошлого века здоровое ядро, основа? Способны ли еще русские быть активной, деятельной силой истории, или в мировых процессах глобализации займут скромное "подсобное" место на обочине развития?

     Но более интересным лично мне, например, кажется взгляд человека не с большими дипломами и научными степенями, а жителя какого-нибудь маленького российского городка, где на самом деле, как в фокусе, сходятся мировые и российские проблемы, отражаются в ритмах жизни, поступках людей, их мировоззрении... Вот две местные знаменитости, пенсионеры-путешественники: Николай Алексеевич Добров и Анатолий Семенович Сабиров. Ухватили после перестройки европейскую моду: путешествовать на склоне лет. Выражается в этом, как получается у них, человеческая натура, взгляды на жизнь, политику, культуру, настоящее и будущее родной страны.

     Николай Алексеевич Добров, человек-живчик. 70-летний мужчина-красавец, хоть немного прихрамывает после старой производственной травмы, а по характеру скороход. В половине восьмого утра уходит из своего деревянного домика, на городской окраине, с рюкзаком за плечами. Идет проторенными своими маршрутами. В рюкзаке газеты всех 4-х городских изданий плюс еще что-нибудь печатное: сканворды, кроссворды. Пенсионер Добров давно подрабатывает продажей газет, ведет аккуратные "гроссбухи" с записями расходов и доходов, прогнозом ежемесячной прибыли. Бывший коммунист, сохранивший партбилет, Добров также давно принял капитализм, со всеми его нормами и правилами. Шахтер-взрывник, он еще на пенсии потрудился вахтером, потом решил торговать семечками. Ездил в Екатеринбург с огромными баулами, закупал эти семечки на каких-то складах, дома обжаривал на подсолнечном масле и продавал стаканами. Так же аккуратно вел "капитализм в действии" — тетрадки с расходами и доходами. Когда научился зарабатывать денежки на нехитром бизнесе, решил переквалифицироваться на продавца газет.

     И это у него получилось. Лет 6-7 уже Николай Алексеевич активно сотрудничает с городскими редакциями. К шахтерской пенсии, что составляет у него около 5 тысяч рублей (большой стаж работы на Севере — в золотодобывающей шахте на Чукотке, доплата за инвалидность), зарабатывает еще примерно столько же. Жена у него умерла 13 лет назад, дети выросли, живет один. И куда же с деньгами-то?

     Добров поступает с ними неординарным для среднестатистического российского пенсионера образом. Откладывает для путешествий в Западную Европу. А однажды купил "тарелку", настроенную на европейский спутник, установил во дворе, смотрит теперь телевизионные программы всего мира: западные, стран Ближнего Востока, Китая. В планах — покупка компьютера для изучения итальянского и испанского языков по компьютерным программам (словарями письменный стол завален). На Запад Добров ездит ежегодно с 2003-го. Сначала тур "Вся Европа", круиз до Испании, на следующий год — Болгария (для уральца это тоже что-то вроде европейской страны), в прошлом году — поездка по Италии. Франция. "Как же, в Париж надо…"

     Для 70-летнего пенсионера Доброва это всё — своеобразный мир и устоявшийся образ жизни. Торговля газетами, накопления-заработки и... заграница. Деревянный домик, утонувший в зелени у хозяйственного вдовца. "Бон джорно", по привычке, по-итальянски иной раз здоровается с постоянными покупателями, а североуральских девушек называет "синьоритами".

     Собственно говоря, зачем человеку такой образ жизни? Его-то ровесники, из тех, у кого сохранилось здоровье, часто выбирают бутылку да рыбалку. Ну, копание на грядках, на даче. Николай Алексеевич почти без выходных бегает по городу с газетами, суетится, этакая живая кровиночка рыночного общества. И ведь знает, что капитализм — это не идеальная штука, это не сладко. Других продавцов-конкурентов надо обогнать, знакомому человеку даже 50 копеек не скостишь. Обижается кое-кто за это на Доброва. Но есть и благодарные люди, которым на рынке он, с манерами торговца-зазывалы, помог пристроить котят в хорошие руки. Такая жизнь...

     Познакомившись получше, однако, понимаешь, что оказалась человеку близка трудовая протестантская этика — основа, душа рынка. Энергичный труд, накопление достатка, разумные траты. Секреты свои выдохнет Добров, когда с ним сойдешься. Труд, бизнес ему нужны как противовес вину, скуке, безделью. В недалекой прошлой жизни не бизнесмен, пенсионер Добров, как сам признается неоднократно, даже попадал в реанимацию после алкогольных злоупотреблений. Но однажды решил подвести под этим черту. Найти себе дело. Газеты, кстати, ему не чужды: в молодости немного не закончил филологический факультет Уральского госуниверситета и всю жизнь был активным рабкором городских газет. Теперь ими торгует.

     Но вот, сколько ни пытай Доброва о впечатлениях его поездок, никогда не услышишь восхищений, восторгов, больших эмоций. Он там многое пропускает как будто мимо внимания. Хотя изучает иностранные языки. Едет российский пенсионер на Запад, как сам говорит, для смены обстановки. И чуть не самые яркие впечатления у него получаются о россиянах, с которыми путешествовал в одном автобусе. Москвичам на следующий год посылает посылки с уральскими кедровыми орешками, рассказывает о знакомстве с жителями Дагестана. А то, что видел Колизей, видел Рим и Венецию, от Польши до Испании катался на туристическом автобусе, — всё как будто... ничего. Правда, бережно хранит фотографии с видами европейских городов, где сам-то, например, рядом со знаменитыми венецианскими каналами. Ну, и такую жизнь считает вполне разумной и нормальной, чтобы, потрудившись, не щадя сил, просто так махнуть в Париж или на берег моря в Болгарии.

     

     ОСОБЕННЫЙ ТАЛАНТ

     О жизни его никому особенно не известно, и сам род его занятий для большинства остается тайной. А зовут Иваном, по отчеству Ивановичем. Хотя и имя это не настоящее, да и отчество, наверное, тоже было другим. Многие видят, что этот уже пожилой, потрепанный жизнью мужчина неразлучен с девочкой лет шести. Вместе куда-то уезжают на велосипеде, вместе возвращаются. Да еще можно заметить, что в этот коммунальный дом, в ничем не примечательную квартиру приходят, приезжают чужие, неизвестные люди.

     Однажды, когда велосипед стоял во дворе, а Иван Иванович мирно копался в огороде, мне пришла в голову идея поговорить с ним.

     Чайнички разных фасонов в ряд на полочке, часы со старинным боем, в которых непременно должна быть изящная кукушка, сундук — фамильный сундучок с музыкальным звоном. Открывается замок... и звон. Душа живая в этом дереве, в сундучке, что делал мастер из славного города Российской Империи — Екатеринбурга, в старинной купеческой горке-комоде, что стоит тут же рядом. Ковер ручной работы. Вышиты на темном дивные цветы: лазоревые и алые. Оловянная игрушка: кудрявый веселый парень дует в дуду и пляшет, обнявшись с медведем. Ах, возвеселись душа... Всё не могут ноги остановиться, всё идут в пляс по зеленой мураве. А вот полушка — деньга допетровских времен с гербом московского государства — орлом двуглавым. Держали её еще, может, в руках стрельцы, в кабаке давали за неё кружку зелена вина людям гулящим, лихим. Или торговали на полушку пирогами почтенные, богобоязненные купцы.

     "Я у монашки одной когда-то на квартире жил, — рассказывает Иван Иванович. — С того-то и началось. Отдала мне иконы временно, на сохранение, а через два дня сама померла. От этих икон что-то повернулось во мне, и тогда открыл я в себе особенный талант — находить старые вещи. Очень это интересно. Самое интересное — именно найти. В той стороне, за Бочкаревой, за Меркушиной, была когда-то деревня Кривая Лука. Дома стоят, а народу, жителей, никого не осталось. Я туда поехал. Дураком обзывали и всяко, но вывез оттуда и иконы, и ткацкий станок, что сейчас в амбаре лежит. Так и пошло! В Усть-Салду ездил к старикам, старухам, завел знакомства. Да, бывает, хожу по пустому дому, по чердаку, вспомню, старуха, что здесь жила, говорила: полезешь на чердак, так возьми икону. Под ноги взглянул: а вот я по иконе-то хожу. Она два метра в размере, соборная. Были в деревнях иконы, что раньше в монастырях в дорогих окладах стояли. Нынешнему настоятелю монастыря я помогал их добывать. В Усть-Салде подарили в одном доме старинные иконы, с тем, чтобы я вернул их храму. А вот эту горку-комод, не поверите, я купил за 15 рублей. Хозяева перемену декораций в комнатах делали, мебель покупали, а эту, чтоб не мешаться. Попросили меня: "Дай, Иван, хоть за нее рублей 15". Я, разумеется, дал. А вот та, другая горка, куплена уже за три бутылки вина. Ковер привез из Лебедевой — ездил туда с заготовителями, так его там в тряпье и сдали. Это вот неизменно у меня — комоды и ковер. Да, а икон-то разных перебывало: и Воскресение Христово, и лики архангелов... Однажды попалась икона драгоценная, что в золотых вратах лишь ставят. А у меня уже тогда появились связи. Один человек, он и по заграницам знает, и всюду.

     Тогда купили телевизор, как раз Любаше к дню рождения. А я на ту икону пять телевизоров мог бы купить. Раньше у каждой старухи иконы в доме были; если кому не хватает выпить, икону с собой, ко мне идут. Придут. Ну, сколько? Пятерка. Давайте. А сундук этот фамильный, со звоном, так мне отдали совсем за пачку дрожжей. Мебели много, игрушек из глины, наличники, самовары медные"…

     

     ВАЛЕНКИ, ВАЛЕНКИ...

     В ближней округе ни одного пимоката, кроме старого Федора Степановича Завалина, с которым мы сидим, перебираем все истории. В самые худые времена и то были на селе пимокаты, а теперь умер и Наум Фалалеев, умер и Петр Яковлевич Завалин. А Федор Степанович нынче занемог, скатал вон только одни валенки, что просила соседка. Внучке, девочке, которой и годика не исполнилось. А чуть подрастет, начнет ходить, и обрадуется снежной русской зиме, ледяным горкам, санкам. И будут греть ножки теплые валеночки, кустарно свалянные старым дедушкой. Еще и из своей шерсти катал Федор Степанович, да и за работу не брал много. Не дороже обходились они покупателям, чем фабричные, магазинные. А разве сравнишь товар?

     Был мастер моложе — по-другому работал. Помногу делал: и для мужчин, и для женщин свой фасон, и ребятишкам. Сколько он их перекатал! Махнет рукой: не считано, мол, не припомню. Со всей деревни люди приходили. А и теперь еще идут. Да года не те.

     Теперь люди и в магазине валенки берут на два размера больше. Потому что такие валенки садятся: пройдешь по сырому снегу, промочишь, и станут они меньше. Если наоборот — холод, то колеют, и ноги мерзнут. Для ускорения производственного процесса, экономии материалов или еще чего-то такого жуткого специалисты с дипломами, полученными в одновременно талантливом и бездарном государстве, благословляют применение серной кислоты. Я не знаю, может, это что-то другое, какой-нибудь химический препарат, но Федор Степанович, поведавший мне об этом, утверждает: кислота. Он с ней борется, и валенки, принесенные в починку, садит на колодку. Стирает их в горячей воде... В тонкости мне не вникнуть, но кислоты становится меньше. Валенки уже не "садятся". Носите на здоровье, добрые люди!

     Грустит только мастер, что нет ему замены. Никто: ни сыновья, ни внуки не переняли мастерства. И так нынче держится на тоненькой ниточке связь между прошлым и будущим. А Федор со своей Федосьей никогда никого не нанимали. Три бани срубил он из круглого леса за 45 лет совместной жизни. Топор из рук до сих пор не выпадал. Всё домашнее хозяйство вели: коровы и овцы, молоко и шерсть. То ли как при феодализме, то ли как положено быть в нормальной человеческой жизни.

     И я пошел в магазин, посмотреть тот фабричный валенок. Потрогал внутри. Был он, действительно, холодный и грубый.

     

     ОТЛИЧНО ЗА ЖИЗНЬ

     Чурбачки. Их хочется нежно гладить. Не сами чурбачки, а то, что из этого получилось. По шкафам, шифоньерам, в сейфе у хозяина полно такого добра... Деревянные чайные ложечки, деревянные кружки, большой черпак, самый, что ни на есть годный на рыбацком привале с костром, ухой в котелке. Курительные трубки, мундштуки. В углу ещё заготовки, но это, как говорит хозяин, работа погрубее: будут топорища на колуны. Из берёзовых белоснежных чурбачков, искрящихся зимним солнцем, хозяин мастерит любые, потребные для дома, или угодные для души изделия. Тонкая работа. Эти ажурные ложечки, вальяжную кружку просто хочется не выпускать из рук. А где-то на улице, во дворе, новый чурбачок, и у умельца есть на него очередная выдумка.

     Николай Степанович Боровиков режет деревянную посуду много лет. Для себя, знакомых, на заказ может сделать, если попросят. Почти 40 лет проработал техником-технологом, мастером в одном из цехов целлюлозно-бумажного комбината, а дома находил отдых для души в берёзовой посуде. Да ещё лечил всегда от всех горестей-печалей, дарил вдохновение, как серьёзно говорит Николай Степанович, наш уральский лес. Он охотник и рыбак, он ягодник и грибник, в лесной избушке, на солнечной полянке у речки, бывает, пишет стихи. Неказистые, но для его сердца дорогие. О глухариной песне весной, о приходе осени. Лес густой, елово-сосновый, березняки за далями, начинается почти рядом с домом Боровикова, что на городской окраине. Вся жизнь, по существу, в лесу прожита. Коренастый, седоватый хозяин этого дома, словно оправдывая свою фамилию, сам при первой встрече смотрится как боровичок-лесовичок.

     Только вот правой руки нет у мастера-резчика, приходится заменять её тисами: зажмёт в них заготовку, и одной рукой работает стамесками, свёрлами, резцами. Тисы, мастерская, тут же прямо в комнате, на углу стола. На стенах — выполненные маслом и тушью картины уральской природы — ещё одно увлечение хозяина. Но сам он всё равно загадка, в пиджачке накинутом на тельняшку, с сединой в бороде, трубкой во рту, похожий на какого-нибудь шкипера, морского волка из старых книг о пиратах, непонятно как оказавшегося в сухопутном лесном краю, где тянет к берёзовым чурбачкам.

     …Подводная лодка: корабль-дом, под толщей вод. Лодки уходили из Западной Лицы, из Видяево, от студёного Баренцева моря в тёплое Средиземноморское на боевое дежурство. 20-летний Николай Боровиков принадлежит к "флотской интеллигенции" — штурманы, акустики. Он радиометрист, без точности показаний на его приборах не будет ни удачных стрельб, ни чёткого определения в системе "Свой-чужой". Боевое дежурство в Средиземке — трехмесячный морской поход. От ледяных вод, где ходят тресковые косяки, до теплых, лазурных. Там бывает тесно лодкам под разными флагами. Нельзя ошибиться, спровоцировать конфликт. Американцы — мужики вежливые, обычно запрашивали: не нужна ли какая помощь, в пресной воде не нуждаетесь? Только советским, если что и нужно, от них всё равно ничего не нужно. А как шли домой, к родным берегам! Как выходил экипаж на берег из этой надолго, наглухо закрытой стальной рыбины!..

     Судьба хранила Николая в морях. С ним случилось несчастье, когда ехал домой на демобилизацию. В Свердловске опаздывал на поезд, вскочил на подножку, схватился за поручни, а поезд резко рванул... По заключению врачей парню пришлось ампутировать руку. В 22 года остаться без руки, стать инвалидом моряку, который возвратился со службы... Это и есть пойти ко дну? Он решил показать судьбе фигу.

     Он просто научился всё делать одной рукой. Даже косил левой. Построили с родителями, родственниками новый дом, привёл в дом молодую хозяйку: сейчас с Ниной Семёновной вместе прожито уже 35 лет. Он косил левой, левой колол скотину, вязал рыбацкие сети, фитили. Ею же, единственной, трудился на заводском станке, пока заочно учился на технолога целлюлозно-бумажного производства. И нигде не падал духом.

     …У нынешнего 60-летнего пенсионера Николая Боровикова хорошо гостить. Дом, как микрокосмос. Просторный, усадьба с большим огородом, теплицей, банькой, трактором во дворе. Большая семья: жена, сын, сноха, двое внуков. Сын Володя, один из лучших каменщиков в городе (на досуге, кстати, рядом с родительским, возводит свой двухэтажный кирпичный дом-загляденье). Внук Коля унаследовал от деда любовь к изобразительному искусству: увлечённо рисует, посещает городскую школу искусств. Всё очень уютно, по-домашнему хорошо у Боровиковых. Лосиные рога — вешалка в коридоре (отец с сыном охотники, но Николай Степанович на утку, на боровую птицу, а Владимир промышляет и лося), запахи жарящейся на кухне картошки, стол с инструментами, неубранной берёзовой стружкой.

     Нахлобучив шапку, накинув фуфайку на плечи, он провожает меня за ворота. Он когда-нибудь чувствовал ли себя инвалидом? Кажется, всегда было не до того. В годы его молодости это считалось чем-то предосудительным, иногда даже зазорным — несмотря на группу инвалидности, хотелось работать, жить наравне со здоровыми... Я только знаю, что раньше он делал деревянные ложки, с наконечником в виде руки, показывающей фигушку. Фигу судьбе, злому, несправедливому миру. Сейчас у него гораздо более красивые ложки, без подобных загогулин, в очень мягкой пластичной манере. Просто сувенир от любящего жизнь человека.

http://zavtra.ru/cgi//veil//data/zavtra/09/796/61.html




РНЛ работает благодаря вашим пожертвованиям.


Форма для пожертвования QIWI:

Вам выставят счет на ваш номер телефона, оплатить его можно будет в ближайшем терминале QIWI, деньги с телефона автоматически сниматься не будут, читайте инструкцию!

Мобильный телефон (пример: 9057772233)
Сумма руб. коп.

Инструкция об оплате (откроется в новом окне)

Форма для пожертвования Яндекс.Деньги:

Другие способы помощи

Наверх

 

Другие статьи этого автора

 

Другие статьи этого дня

Другие статьи по этой теме