Русская народная линия
информационно-аналитическая служба
Православие  Самодержавие  Народность

Храм во имя святых Бориса и Глеба у Арбатских ворот

Елена  Лебедева, Православие.Ru

16.05.2008

Вот уже десять лет на Арбатской площади стоит храм-часовня во имя святых Бориса и Глеба, воссозданный в память славного московского храма, помнившего времена Ивана III.

У святых ворот

Арбатские ворота почитались в Москве святыми. По легенде, в 1440 году, когда казанский хан Магмет осадил Москву, а великий князь Василий II будто бы со страху заперся в Кремле (на самом деле он ушел собирать войско), на помощь пришел князь-схимник Владимир Ховрин, тот самый, который вместе с отцом возводил московский Симонов монастырь. К тому времени он давно ушел от мира и основал на своем дворе близ Кремля Крестовоздвиженский монастырь, давший имя улице. Когда враг напал на Москву, он собрал из своей монастырской братии боевой отряд и присоединился к московскому военачальнику князю Юрию Патрикеевичу Литовскому. Под натиском татары стали отступать, а воины-монахи отбили у них обоз с пленными. Тогда Ховрин окропил их святой водой на том месте, где потом появились Арбатские ворота Белого города. В то время Арбат был пригородом Москвы, так как собственно городом, то есть крепостью, был сам Кремль: по традиционной версии слово "Арбат" и означает пригород или предместье.

Может быть, деревянная церковь Бориса и Глеба была свидетельницей этого события. Начальная ее история теряется в тумане. Есть версия, что она известна в Москве с 1453 года - года падения Византии! Согласно летописному повествованию, именно в ней великий князь Василий II во время богослужения узнал о гибели своего заклятого врага Дмитрия Шемяки в Новгороде: эту весть гонцы принесли ему в храм. Другие исследователи считают, что в летописи имелась в виду другая Борисоглебская церковь - та, что и сейчас стоит на Варварке, более известная по приделу как церковь Максима Блаженного.

Но именно арбатская церковь упоминается в летописи в повествовании о великом пожаре, разбушевавшемся 28 июля 1493 года от копеечной свечки в окрестном храме Николы на Песках. В том же летописном сообщении впервые встречается и название Арбат. Таким образом, церковь Бориса и Глеба оказывается не только летописной ровесницей Арбата, но даже старше Красной площади. Поскольку пламя тогда перекинулось и на Кремль, великий князь Иван III повелел отнести посадские дворы подальше от восточной стены Кремля, чтобы обезопаситься от пожара впредь - так появилась Красная площадь.

Ивана III принято считать и основателем арбатского Борисоглебского храма.

Пострадавшая от пожара церковь долго не восстанавливалась, зато в 1527 году на ее месте уже стоял каменный храм, выстроенный по приказу великого князя Василия III. Особенно чтил эту церковь его сын Иван Грозный. При нем по постановлению Стоглавого собора в 1551 году храм Бориса и Глеба стал одним из семи московских соборов (по числу Вселенских Соборов), то есть главным храмом в определенном приходском округе. Он был и местом особенного царского богомолья перед военными походами, так как располагался на главном, западном, направлении. По обычаю, государи шествовали в него из Кремля с крестным ходом, со свитой, духовенством и воинством, слушали в нем обедню, затем служили молебен и получали напутственное благословение. Иван Грозный молился здесь в мае 1562 года, когда "шел на свое дело Литовское", и слушал здесь обедню. В ноябре того же года Иван Грозный, вновь решив пойти на "безбожную Литву", после моления в кремлевских соборах отправился с воинством к арбатской церкви Бориса и Глеба. В крестном ходу с царем шел святитель Макарий, митрополит Московский, а шествие несло с собой чудотворный Донской образ Божией Матери, который был с Дмитрием Донским на Куликовом поле. На молебне пастырь и государь молили Господа о победе и о сохранении Москвы и всех русских городов "от всякого злаго навета". У этого же храма традиционно встречали государей, возвращавшихся из великих походов. В марте 1563 года здесь с триумфом встречали Ивана Грозного, когда русскими был взят Полоцк.

В Смутное время арбатская церковь оказалась на поле боя. В 1612 году "у Бориса и Глеба" решалась судьба Москвы: здесь произошло победное сражение ополчения князя Дмитрия Пожарского с войском гетмана Ходкевича, который шел на помощь осажденным в Кремле полякам.

В 1618 году польский королевич Владислав, приглашенный на московский трон еще в Смутное время, попытался отстоять свои права на него. В ночь на праздник Покрова 1 октября 1618 года войско гетмана Сагайдачного подошло к Москве и штурмовало стены Белого города. На Арбате, близ церкви Бориса и Глеба, гетман расположился станом - оттуда ядра долетали до Кремля. И, по преданию, случилось чудо: утром перед штурмом гетман услышал праздничный звон кремлевских колоколов, заплакал и ушел с войском прочь от московских стен, не приняв боя. Достоверно известно, что отсюда отряд мальтийского кавалера Бартоломео Новодворского пытался прорваться к Кремлю, а защищал Арбатские ворота окольничий Никита Годунов, сумевший отбросить врага от стен Москвы. Тогда на колокольне храма Бориса и Глеба торжественно ударил колокол, а Годунов с воинами отстояли в нем благодарственный молебен. Этой победой, в которой видели явное покровительство Москве Пречистой Богородицы, завершилось Смутное время.

В конце того же XVII века в истории Борисоглебского храма затянулся узел, который привел к постройке новой церкви у Арбатских ворот.

Лукавый царедворец

К началу петровского времени в Борисоглебском храме находились усыпальницы двух именитых фамилий России - Мусиных-Пушкиных и Бестужевых: в этих благословенных краях издавна селилась знать. Одними из самых известных прихожан храма был Иван Алексеевич Мусин-Пушкин, племянник патриарха Иоакима, прославившийся в правление Петра I. Его добротные каменные палаты стояли на Арбате неподалеку от слободки мастеровых Колымажного двора. Вельможа распорядился пристроить к приходскому храму придел в честь Воскресения Словущего, который стал его домовой церковью. Особый священник служил там в праздники и в дни, важные для семьи Мусиных-Пушкиных, а в остальные же владельцы запирали его на ключ. В этом приделе и стали погребать членов фамилии, кстати, одной из древнейших в России: они вели свою родословную от того же легендарного Радши, приехавшего на службу к Александру Невскому, что и Пушкины. Далекий потомок Радши (правнук Григория Пушки) Михаил Тимофеевич Пушкин, по прозванию Муса, живший в XV веке, и был родоначальником Мусиных-Пушкиных. Кстати, когда А.С. Пушкин женился, он снова породнился с ними, так как бабушкой Натальи Николаевны по линии отца была Надежда Платоновна Мусина-Пушкина.

Возвышение этого рода началось при Петре I. Укрепить Москву в ожидании нашествия Карла XII царь поручил именно Ивану Алексеевичу. На него же возложил и управление делами Печатного двора, и заведование строительством военного госпиталя в Лефортово. Кроме того, боярин возглавил Монастырский приказ и прославился в борьбе с нищими, побывал воеводою в Астрахани и на поле боя в Полтавской битве. Петр очень благоволил к нему и его старшему сыну Платону, которого, по семейной легенде, считали незаконнорожденным сыном царя Алексея Михайловича. Два других сына Ивана Алексеевича погибли рано и, надо полагать, были похоронены в Воскресенском приделе арбатского храма. Платон Иванович, тоже прихожанин "Бориса и Глеба", стал дипломатом и очень возвысился по службе благодаря поддержке аннинского кабинет-министра Артемия Волынского, за что и поплатился. Летом 1740 года по навету герцога Бирона он был лишен наград и всего состояния и сослан в Соловецкий монастырь будто бы за дерзкие слова против государыни. Лишь дом в приходе на Арбате остался его жене с детьми. Императрица Елизавета Петровна восстановила Платона Алексеевича в правах и вернула ему шпагу, но повелела быть в отставке. Сын его Валентин Платонович в день коронации Екатерины II был произведен в камер-юнкеры. А дочь Алевтина Платоновна решила судьбу фамильного придела и усыпальницы в Борисоглебском храме.

В другом, Казанском, приделе находилась усыпальница Бестужевых. Именно это обстоятельство в итоге повлияло на дальнейшую судьбу храма. Важнейшая страница его истории связана с именем графа Алексея Петровича Бестужева-Рюмина, обогатившего Москву сразу двумя великолепными храмами и все из-за своей бурной политической деятельности.

Он тоже был представителем очень знатного рода. Иногда считают, что Бестужевы-Рюмины восходят к боярину Дмитрия Донского А.Ф. Плещею, внука которого звали Андреем Бестужем. Другая версия относит их происхождение к английскому дворянину Бесту (в крещении Гавриил) из дома Бестюров, который выехал в 1403 году к великому князю Василию I Дмитриевичу, и к его сыну Якову Гаврииловичу, по прозвищу Рюма. Так гласила грамота, выданная Петру Михайловичу Бестужеву, отцу нашего героя, при возведении его в графское достоинство в конце XVII века. В 1701 году ему вместе с ближайшими родственниками Петр I разрешил зваться Бестужевыми-Рюмиными, в отличие от других Бестужевых. К тому времени Алексею Петровичу исполнилось 8 лет.

Он довольно рано показал недюжинные придворные способности, был отправлен в Европу на дипломатическую службу и не раз выходил сухим из воды. Рассказывают, что в 1717 году, узнав о бегстве царевича Алексея в Вену, он якобы спешно написал ему письмо с заверениями в преданности и готовности служить "будущему царю и государю", и тот не выдал его на следствии. Алексей Петрович побывал на службе у Анны Иоанновны, будущей императрицы, а тогда вдовствовавшей герцогине Курляндской, и потом оказал ей огромную услугу, найдя в архивах герцога Голштинского завещание Екатерины I, составленное в пользу потомков Петра Великого. В 1724 году, будучи русским дипломатом в Копенгагене, он добился от датского короля признания императорского титула Петра I. Попутно со службой занимаясь химией, изобрел знаменитые "капли Бестужева" - средство, которое "весьма сильно действует, восстановляя силы в стариках и в людях, продолжительными жестокими болезнями изнуренных". За украденный рецепт аптекарь-помощник получил щедрое вознаграждение и остаток жизни прожил безбедно. А в России лишь Екатерина II выкупила рецепт капель у вдовы Бестужева за три тысячи рублей и обнародовала его в Санкт-Петербургских ведомостях.

У будущего канцлера было множество увлечений, но главным делом всегда оставалась политика. В конце 1730-х годов он попал в милость к Бирону и в благодарность сам поддержал герцога в его назначении регентом при малолетнем Иоанне Антоновиче. Оттого после падения Бирона в 1740 году Бестужев был заточен в Шлиссельбургскую крепость и приговорен к смерти с заменой на ссылку в свое единственное неконфискованное имение. Возвратившись в октябре 1741 года, он участвовал в дворцовом перевороте. И вот на престол вступила Елизавета Петровна. Это случилось в декабре на праздник святого Климента Римского - и Бестужев, имевший палаты в Замоскворечье близ одноименного старенького храма, приказывает отстроить его заново в честь восшествия на престол любимой самодержицы. Так на Пятницкой улице появился этот изумительный храм в стиле елизаветинского барокко.

Сам же Алексей Петрович был пожалован графским титулом, орденом святого Андрея Первозванного и великим канцлером. 16 лет он определял внешнюю политику России, считая главным врагом Пруссию и ее императора Фридриха, за что отчасти поплатился службой.

В июне 1744 года, когда в Петербург приехала юная принцесса Фике, невеста будущего Петра III, Бестужеву удалось добиться удаления из России ее матери, Иоганны Цербстской, весьма расположенной к Фридриху. Затем Бестужев стал инициатором вступления России в Семилетнюю войну с Пруссией. Его ненавидел наследник Петр Федорович, преклонявшийся перед Фридрихом. Бестужев платил ему тем же и вынашивал планы удаления его от престола путем передачи права на наследование трона малолетнему Павлу Петровичу под регентством Екатерины Алексеевны.

В 1757 году тяжело заболела Елизавета Петровна. Повеял ветер грядущих политических перемен. Канцлер Бестужев, думая, что она не встанет, и пытаясь расположить к себе будущего императора Петра III, лично приказал генерал-фельдмаршалу С.Ф. Апраксину возвратиться в Россию и выйти из войны с Пруссией. Тот вернулся - а императрица выздоровела и обрушила гнев на Бестужева за самоуправство. Более распространенная версия гласит, что перед наследником он не выслуживался, а напротив, в дни болезни Елизаветы был раскрыт его заговор против Петра Федоровича.

Так или иначе, в феврале 1758 года императрица лишила Бестужева чинов и наград. По обвинению в государственной измене его приговорили к сметной казни с заменой на ссылку в подмосковное село Горетово, где он несколько лет прожил в дымной крестьянской избе. Он отрастил бороду. Любимым чтением его стало чтение Священного Писания. Потом ему позволили выстроить новый дом, который он назвал "обителью печали". Из ссылки его вызволила Екатерина II, вступившая на престол в 1762 году. Он был полностью восстановлен в своих прежних званиях и удостоен чина генерала-фельдмаршала, но... оставлен не у дел: возвращая опального канцлера, императрица просто хотела ознаменовать начало своего правления добрым и величественным деянием.

На радостях и в надежде на безмятежное будущее или же, напротив, предчувствуя скорую смерть и для очищения совести, Бестужев решил на свои средства построить новый приходской храм Бориса и Глеба на Арбате в модном западном стиле. Митрополит дал разрешение, однако Мусины-Пушкины категорически воспротивились замыслу Бестужева. Они требовали построить новый храм не на месте старого, потому что хотели сохранить свою усыпальницу в приделе. На стороне же Бестужева, настаивавшего на полном сносе ветхого храма, оказались церковные власти. И в 1763 году вышло постановление сломать старый храм, а Бестужева обязали выстроить при новой церкви Воскресенский придел во образ старого и туда перенести захоронения Мусиных-Пушкиных. Те в ответ даже не пустили в "свой" придел представителей консистории, но все же им пришлось уступить. Осенью 1763 года из Петербурга приехала графиня Алевтина Платоновна Мусина-Пушкина и дала свое разрешение на слом придела, а фамильные гробы были перенесены в кремлевский Чудов монастырь, где тоже были родовые захоронения Мусиных-Пушкиных.

Для сооружения нового храма Бестужев пригласил архитектора Карла Ивановича Бланка - человека драматичной судьбы, которого тоже не миновала ссылка (как и очень многих из тех, чьи судьбы соприкасались с этим арбатским храмом). Потомок французских гугенотов, бежавших в Германию, Карл Иванович был внуком мастера, приглашенного Петром I на Олонецкий завод, и сыном архитектора, тоже попавшего в политическую смуту при Бироне. Вместе с отцом в вечную сибирскую ссылку отправился и маленький Карл, но ненадолго: после свержения Бирона в 1740 году им разрешили вернуться в Москву.

Вскоре талант юноши оценил сам обер-архитектор Растрелли, поручив ему восстановление шатра Воскресенского собора в Новоиерусалимском монастыре. Ко времени приглашения Бестужевым Бланк отметился в Москве церковью Николы в Звонарях на Рождественке. Этот зодчий отличался умением сочетать европейские стили с исконными русскими архитектурными традициями. Новую, очень изящную Борисоглебскую церковь Бланк выстроил в формах барокко. Окрашенная по-московски в ярко-красный огненный цвет, церковь будто пылала на солнце. В ней были освящены два прежних придела - Казанский и Воскресенский.

Храм возводили пять лет. За это время Бестужев успел напечатать составленную им в ссылке книгу - "Утешение христианина в несчастии, или Стихи, избранные из Священного Писания". Отчеканил медали, посвященные и Ништадтскому миру, и своему изгнанию, и даже скорой кончине. Действительно, он так и не увидел свою церковь, скончавшись в Петербурге в апреле 1766 года. Церковь же освятили 6 декабря 1768 года. В нее перенесли святыни старого храма, а в алтаре даже поместили портрет храмоздателя.

Архитектор Бланк уже был в самом расцвете своих творческих способностей: он строил и церковь святой Екатерины на Ордынке в честь новой императрицы, и храм Кира и Иоанна на Солянке в честь дня ее восшествия на престол, и Воспитательный дом, и шереметевский дворец в Кускове.

Интересную интерпретацию арбатскому храму дал известный москвовед Рустам Рахматуллин. По его мнению, Борисоглебский храм стал храмом военного Арбата. Арбат же, как особый московский мир, всегда искал себе собственный храм. Общим итогом этих арбатских поисков стал храм Христа Спасителя, но казус крылся в том, что интеллигенция Арбата предпочла ему "Большое Вознесение".

Борисоглебский храм успели выстроить вовремя. Он оказался градостроительным центром новой Арбатской площади, после того как в 1792 году здесь был сломан последний участок стены Белого города с башней. И особенно после 1812 года, когда площадь украсилась новыми каменными строениями и стала одной из самых больших на бульварном кольце.

"У Бориса и Глеба на Арбате"

Пламя Отечественной войны чудом пощадило Борисоглебский храм. Более того, он так хорошо сохранился, что после победы к нему приписали соседние разоренные церкви, в том числе и церковь апостола Филиппа, которая спустя несколько лет стала Иерусалимским подворьем. Остальные церкви, такие как Иоанна Милостивого в Калашном (приходская актера Павла Мочалова) и другие приписанные к храму, были вскоре разобраны и пошли на сооружение новых приделов арбатского - Ризположенского и Марии Магдалины. Сюда же перенесли иконы и утварь из разобранных храмов.

Главной святыней арбатской церкви оставался древний храмовый образ святых Бориса и Глеба с житием, перед которым часто служили молебны, но теперь здесь хранились и чтимые иконы святого Нила Столобенского с частицей мощей и святого Иоанна Милостивого.

После Отечественной войны "у Бориса и Глеба" сложился замечательный приход. По данным историка Сергея Романюка, здесь, в доме Анастасии Михайловны Щербининой, дочери знаменитой княгини Екатерины Дашковой и прихожанки Борисоглебского храма, состоялся первый бал четы Пушкиных, устроенный всего через два дня после их свадьбы, 20 февраля 1831 года. Ранее считалось, что этот бал был дан в другом доме на Знаменке. Пушкин очень интересовался воспоминаниями хозяйки дома о матери, ее живыми рассказами о екатерининском времени, и особенно о заговоре против Петра III.

В приходе Борисоглебского храма жил Александр Иванович Писарев, дядя знаменитого революционного критика. Его называли первым русским водевилистом, он славился остроумными эпиграммами и сатирами и вообще подавал большие надежды - по словам С.Т. Аксакова, "все заставляло ждать от него комедий аристофановских". Его водевили, где он высмеивал общественные пороки, ставились в Малом театре и даже на сцене столичного Александрийского театра; роли исполнял М.С. Щепкин; музыку писали А.А. Алябьев и А.Н. Верстовский. А столь строгий критик, как В.Г. Белинский, отмечал, что все русские водевилисты не стоят одного Писарева. Однако Писарев был весьма склонен к литературным "дракам". Раздражительный и желчный, он не обходил своим сатирическим пером никаких авторитетов.

Талант Писарева угас в самом начале расцвета. Он умер от чахотки 20 ноября 1828 года на 27 году жизни, и священник Борисоглебской церкви напутствовал его перед смертью.

Через 30 лет прихожанином арбатской церкви станет друг Писарева С.Т. Аксаков. Когда-то отсюда, с Арбатских ворот, началась его счастливая семейная жизнь: С.Т. Аксаков венчался с Ольгой Заплатиной в соседнем храме Симеона Столпника. А его последний московский дом находился в Малом Кисловском переулке, 6, где, кстати, было владение дяди А.С. Грибоедова. Когда тяжело больной писатель приехал в эти края, то первым делом спросил, какая здесь приходская церковь, вспомнил Писарева и предсказал: "Тут и я умру, и отпевать меня тут будут". Предчувствие его исполнилось. В ночь на 30 апреля 1859 года Аксаков умер на Кисловке, и отпевали его в церкви Бориса и Глеба у Арбатских ворот. Из храма траурная процессия, согласно последней воле покойного, отправилась на погост Симонова монастыря, а в советское время его прах перезахоронили на Новодевичьем кладбище.

Эта "литературная" церковь, попавшая на страницы Герцена и Михаила Осоргина, оказалась не чуждой и театральной истории Москвы. В октябрьский вечер бурного 1905 года в ней обвенчались Евгений Вахтангов и его избранница Надежда Байцурова, на всю жизнь сохранившая ему верность. Личное счастье компенсировало создателю знаменитого театра семейную трагедию. Его отец, крупный табачный фабрикант, надеялся, что сын пойдет по его стопам и унаследует дело. А сын, еще в гимназические годы страстно увлекшийся театром, мечтал, чтобы отцовские мастерские стали театральными. Женитьба же на школьной подруге против воли родителя окончательно разорвала их отношения. Отец пожалел, что дал сыну образование, - и лишил наследства. Зато сам Вахтангов никогда не жалел о своем выборе.

"В год кровавый и громовой"

Революция на Арбате началась с пожара. У Никитских ворот шли жестокие бои, и пламя вдруг охватило церковь Бориса и Глеба. Это был первый грозный вестник грядущей трагедии. В апреле 1922 года из храма изъяли церковное серебро. На следующий год некое общество с характерным названием "Культурная смычка" ходатайствовало о закрытии церкви и передаче ее здания под клуб. Работники Наркомпроса, обратившиеся в Моссовет, указывали на ценность храма как лучшего в Москве образца барокко и настаивали на его полной неприкосновенности. В передаче под клуб отказали, хотя кое- кто в Моссовете бдительно отметил нежелательный социальный состав верующих этого храма (арбатцы!). Между тем храм действовал, сплачивая все большее число прихожан за счет закрываемых в округе арбатских церквей. И в декабре 1926 года здесь отпевали знаменитого церковного композитора А.Д. Кастальского, которого называли автором первого русского реквиема.

Год "великого перелома" - 1929 год - стал трагическим для старого Арбата. Власти хотели одним ударом покончить и с "московским Сен-Жерменом", и с арбатской интеллигенцией, и с арбатскими храмами. Теперь речь шла не о клубе. Теперь члены Хамовнического райсовета просили Моссовет снести Борисоглебский храм для расширения Арбатской площади, для упорядочивания движения транспорта и для дальнейшего благоустройства социалистической Москвы. Музейные работники спешно предложили снести для того соседний с храмом двухэтажный дом и уменьшить размер пешеходных тротуаров, но поскольку истинная причина сноса храма крылась в ином, то их не услышали. В октябре 1929 года Президиум Мособлисполкома постановил снести Борисоглебский храм, так как он стесняет движение.

Однако в Центральных реставрационных мастерских начался бунт. На заседании под председательством П.Д. Барановского было принято решение вновь подтвердить великую ценность храма как памятника "выдающегося историко-архитектурного значения", вновь указать на целесообразность сноса соседнего дома, таковой ценности не имеющего, и признать уничтожение храма необоснованным и нецелесообразным, тем более что он прекрасно сохранился. В те же октябрьские дни прихожане писали заявление в Президиум ВЦИК в защиту храма. Власти рассердились, и в канун Рождества 1929 года ВЦИК постановил снести не только Борисоглебскую церковь, но и храм Неопалимой Купины в Зубове, и церковь Марии Египетской в Сретенском монастыре.

В феврале 1930 года Борисоглебский храм закрыли. Древние иконы и ценные облачения вывезли в музейные запасники, а колокола, бронзовые иконостасы и утварь передали на утилизацию. Архитектор Б.Н. Засыпкин успел провести необходимые обмеры. Общину перевели в другой Борисоглебский храм - на Поварской, но в 1933 году кончилось и его время. Теперь на его месте здание Государственного музыкально-педагогического института им. Гнесиных, а арбатский "Борис и Глеб" оставил по себе пустое место. Отмечено, что в 1930-е годы были снесены все храмы на пути из Кремля в Кунцево, а острословы стали называть Арбат "Военно-грузинской дорогой".

Во время войны немецкая бомба, предназначавшаяся Наркомату обороны СССР на Знаменке, разрушила старинный дом на Арбатской площади и Воздвиженке. Застраивать участок не стали и временно засадили его деревцами, поскольку Генеральный план социалистической реконструкции Москвы 1935 года наметил в том районе большие изменения. Однако после войны на Арбатской площади всего лишь прорыли автомобильный туннель, а рядом построили новое здание Министерства обороны, прозванное "Пентагоном". От храма остался маленький пустырь, и все-таки история неожиданно оказалась к нему благосклонней, чем ко многим его погибшим соседям.

Храм и памятник

В 1997 году к празднику 850-летия столицы правительство Москвы приняло решение о сооружении храма-часовни Бориса и Глеба на Арбатской площади. Его воздвигли чуть дальше от того места, где стоял исторический прототип, но точно на месте старинного храма Тихона Чудотворца, тоже уничтоженного революцией, оттого один из приделов освящен во имя святого Тихона. Храм-часовню строили по образу старого Борисоглебского храма, но полных данных о его интерьере обнаружить не удалось.

Закладка состоялась 8 мая 1997 года, а уже 6 августа Патриарх Московский и всея Руси Алексий II освятил храм-часовню, ставший самым лучшим, священным памятником утраченной святыни. Рядом, перед кинотеатром "Художественный", установлен памятный знак - на том самом месте, где стоял подлинный храм Бориса и Глеба.

При подготовке материала частично использована статья В. Козлова "Храм святых Бориса и Глеба на Арбатской площади: История и судьбы" (http://moscow.clow.ru).

http://www.pravoslavie.ru/put/080515120627



РНЛ работает благодаря вашим пожертвованиям.


Форма для пожертвования QIWI:

Вам выставят счет на ваш номер телефона, оплатить его можно будет в ближайшем терминале QIWI, деньги с телефона автоматически сниматься не будут, читайте инструкцию!

Мобильный телефон (пример: 9057772233)
Сумма руб. коп.

Инструкция об оплате (откроется в новом окне)

Форма для пожертвования Яндекс.Деньги:

Другие способы помощи

Наверх

 

Другие статьи этого автора

Другие статьи этого дня

Другие статьи по этой теме