Русская народная линия
информационно-аналитическая служба
Православие  Самодержавие  Народность

"...Но вечно творит благо"

Олег  Басилашвили, Православный Санкт-Петербург

15.06.2007

Возможно, это дело субъективное, но мне Олег Басилашвили всегда представлялся самым демоническим из наших артистов. Кого бы он ни играл - почти всегда в глазах у его героев светится некий нехороший огонёк, этакая инфернальная искорка... Порою даже в положительных... Хочу сразу уточнить: говорю о героях, не об артисте. Сам Олег Валерианович нимало не показался мне демонической личностью. Мы сидели с ним в его гримёрке в БДТ, и на моих глазах этот - уже весьма не молодой и, судя по всему, не блещущий здоровьем человек - с каждой минутой наполнялся непонятной силой, одушевлялся всё больше и больше, преображался, молодел. Очень сожалею, что на словах не объяснить, не показать его превращений, и не увидит читатель, как, рассказывая о своей новой роли, о великом физике Нильсе Боре, артист всего лишь нагибает голову, бросает взгляд исподлобья - и передо мной встаёт Нильс Бор собственной персоной; как, переводя разговор от физиков к их теориям и говоря о Большом взрыве, Басилашвили показывает этот взрыв руками - всего лишь кончиками пальцев, - мимолётный жест в потоке разговора - и вот передо мной убедительная картина расширяющейся Вселенной. Артист - ничего не скажешь - играет лучше, убедительней, глубже, чем говорит... Однако и говорит вещи порой удивительные. Я пытаюсь расспросить Олега Валериановича о его злодеях, о Воланде, например, воплощении зла, и слышу в ответ:

- А почему вы думаете, что Воланд - это сатана?

- А кто же ещё?

- Ну да, конечно, все так думают!.. С диаконом Андреем Кураевым я долго говорил - он тоже: "Сатана, сатана..." - а ведь умный вроде бы человек!.. Да ведь если Воланд - чёрт, то тогда Иешуа Га-Ноцри - Христос! А? Как вы считаете? Вам булгаковский Иешуа кажется похожим на Христа?

- Нет, конечно...

- Конечно, нет! Какой он Христос? Безруков превосходно сыграл Га-Ноцри, а ведь Христа сыграть невозможно. Играют, конечно, но что в том толку? Разве вы пошли бы, бросив всё, за этими экранными героями? А ведь за Христом люди шли, бросив рыбацкие сети, и сундуки с деньгами, и книги с древней мудростью... Итак, Иешуа - не Христос, а значит, и Воланд к нечистой силе никакого отношения не имеет.

- А к кому же имеет?

- А ни к кому. Он - третья сторона. Нейтральный герой. Я не хочу сказать, что такая сила действительно существует. Конечно, не существует, - нет её, это всё Булгаков выдумал. Но я и играл то, что написано у Булгакова, а не то, что думает Андрей Кураев. Воланд - он то, о чём Гёте сказал: "Часть той силы, что вечно хочет зла, творит же вечно благо". А когда это нечисть творила благо? Посмотрите: первое появление Воланда в романе - встреча на Патриарших прудах, - чем оно закончилось? Берлиоз, бездушный атеист, - был сурово наказан, а талантливый, но сбитый с толку поэт Бездомный начал понемногу обращаться к Богу. Разве это сатанинское дело? Нет. И так далее, по всему тексту романа: стараниями Воланда зло наказывается, добро побеждает. Вот я и пытался сыграть некое существо без всяких там рогов и копыт: человека, - такого, знаете, Набокова, вернувшегося в Россию, но обладающего некой силой, которой другие люди не обладают. Это же роман, то есть выдумка Булгакова, - от начала до конца. Диакон же Кураев считает, видимо, что всё это происходило на самом деле...

- Да, в вашем Воланде, на удивление, нет ничего демонического... А всё-таки согласитесь, Олег Валерианович: по крайней мере два раза в жизни вы играли настоящих чертей!..

Басилашвили удивлён, заинтригован:

- Это когда же? Что-то не помню.

- Первая роль: Джингль в спектакле "Пиквикский клуб": омерзительный, перекошенный, трясущийся от желания устроить пакость - не человек, а воплощённая подлость...

- Ах, этот!.. Это никакой не чёрт!.. Ну что вы! Нет! (Басилашвили задумывается на секунду, вспоминает когда-то созданный образ и вдруг неуловимо преображается - и словно кто-то третий появляется в комнате...) Хе-хе-хе!.. Это просто-напросто аферист, который работал в театре актёром... Театр сгорел, денег нет ни хрена, надо как-то жить, вот он и обманывает честных людей.

Однако от этого мгновенного преображения мне делается как-то не по себе...

- А вот вторая роль: Хлестаков в товстоноговском "Ревизоре"...

Если вспоминать сейчас впечатления от этого давнего спектакля, то вот что приходит на память: в компанию приличных в общем-то людей, серьёзных чиновников вдруг втирается некое существо: безвозрастный, безполый, почти безплотный бес-Хлестаков, крутится между ними, морочит их, доводит их до безумия, до кондрашки, как говорится, и под конец испаряется, проваливается в тартарары...

- Вы это так восприняли? - удивляется Басилашвили. - Не знаю, я со стороны не видел... Но я играл не беса, нет. Я играл марионетку, человека пустейшего, без царя в голове. Знаете, как великий русский актёр Михаил Чехов учил: играешь персонажа - ищи, где у него центр тяжести. У одного центр тяжести в голове, у другого - в груди, в сердце, у кого-то - в животе... А у Хлестакова, по моей мысли, центра тяжести вовсе нет. Или он есть - но, как у марионетки, где-то в стороне, вне его самого. Он вот так движется: голова пошла в одну сторону, нога в другую, рука в третью, потом нога вот так, голова вот этак - полный хаос движений. И такой же хаос стремлений: "У меня министры в приёмной ждут! - тут же: - Ах, интересная женщина! - моментально к ней; тут же: - Да, книги пишу, пишу!.. - тут же: - Дай-ка 25 рублей взаймы! - тут же: - О, зажигалочка, смотри-ка, огонь! Да ну её!.. - Ба, книги буду читать! - Да ну их, какая тоска!.." - и так далее. Вот это Хлестаков. Это именно то, что Гоголь имел в виду. Хлестаковым руководит нечто помимо его сознания. А вот что именно им руководит - это другое дело, с этим надо разобраться...

И снова с нами в комнате кто-то третий - на этот раз Хлестаков: он порхает по комнате, крутится, вертится, кривляется... Артист остаётся в стороне от сыгранного им героя, не перевоплощается, но показывает нам его со стороны, порождает его, если можно так выразиться... Да, видимо, Басилашвили играет именно то, что имел в виду Гоголь... Но тогда следует признать, что и Гоголь имел в виду не человека, а некое странное существо в человеческом образе...

- Перевоплощаться мне приходилось, - говорит Олег Валерианович, - пусть не часто, но приходилось. Однажды, играя в "Дяде Ване", поймал себя на странном ощущении: я смотрю на происходящее на сцене не своими глазами, а глазами героя. Словно кто-то из меня смотрит. Но это, повторяю, не часто бывает. Гораздо чаще я отстраняюсь от своего героя: вот он я, а вот мой персонаж - и между нами ничего общего нет. Так легче показать своё отношение к персонажу и зрителя заразить этим моим отношением. В этом долг артиста перед зрителем. Артист - не священник и не пифия какая-нибудь, чтобы изрекать божественные истины, но свою меру ответственности перед зрителем он понимать должен. Меру нравственной ответственности... Мы не должны своим искусством звать зрителя туда, куда не следует. Потому мне глубоко противен тот артист, который - помните? - играл в рекламе Лёню Голубкова, звал вкладывать деньги в МММ. Это преступление, когда артист зовёт народ на заведомую ложь. Как возможна такая дискредитация нашего цеха?

- Ну, он-то, наверное, не знал, что это ложь.

- А соображать надо! Хоть чуть-чуть. Надо книжки читать - Гайдара, Ленина, Сталина, кого угодно, но надо соображать, что происходит в мире. Человек - это существо высочайшей организации, который обязан думать о стране, о семье, о ближнем, пытаться делать добро или хотя бы не делать зла, а если уж делаешь зло, то по крайней мере чувствовать угрызения совести. Здесь же - всё можно! Всё можно в современной культуре! Ребята, действуйте!! Без штанов на сцену вышел - и народ это съест, как манну небесную. Мало того: есть ряд спектаклей, в которых звучит некая божественная музыка, - есть, но на них зритель не ходит! Зрители не хотят на них ходить, потому что привыкли получать совсем иное удовольствие: пусть лучше артистка выйдет голая, сядет в таз с икрой, а кто-нибудь рядом будет петь песенки да ещё пританцовывать при этом. Я скажу так: нельзя актёру, с одной стороны, всё время ползать по земле, а с другой стороны, ни в коей мере нельзя воображать себя священником, но всё-таки надо понимать, что ты не зря на сцену вышел. Ты должен сообразовывать свои действия с тем, что в нравственном отношении является плюсом, а что - минусом. Мне кажется, что актер, поэт, художник - пусть не в той мере, как, допустим, служитель Церкви, но всё-таки - созданы для того, чтобы служить проводниками нравственной идеи, переводчиками с языка небес на людской язык. Помните статью Маяковского "Как делать стихи"? "Я, - пишет он, - постоянно слышу какую-то музыку. Она меня преследует, мучает меня, и вот я начинаю подбирать под неё слова - так рождаются стихи". Он, понятно, не говорит о божественной природе этой музыки, но такая мысль читается между строк.

Вот и зашёл разговор о Маяковском. В советское время я искренне считал, что лучше, чем Басилашвили, Маяковского не читает никто, и сейчас очень хотел поговорить с ним об этом поэте, - да как-то не решался. Ведь столько лет прошло, столько прежних убеждений рухнуло у всех нас, - удобно ли сейчас напоминать о давно прошедшем?.. Но если он сам заговорил...

- Олег Валерианович, а рискнули бы вы сейчас выступить с чтением Маяковского?..

Не задумываясь, отвечает:

- Конечно, рискнул бы! А что тут такого? Даже "Разговор с товарищем Лениным" - и тот очень современно звучит сегодня, потому что это не с Лениным разговор, а с самим собой. Человек чувствует страшное одиночество, чувствует, что в стране происходит что-то неладное, а поделиться своей тревогой ему не с кем - только с этой "фотографией на голой стене". Это не Ленин - это мечта о всеобщем счастье, о счастливой жизни для каждого... А вы знаете такие строчки Маяковского: "Уже второй. Должно быть, ты легла. А может быть, и у тебя такое... Я не спешу, и молниями телеграмм мне незачем тебя будить и безпокоить. Ты посмотри, какая в мире тишь! Ночь обложила небо звёздной данью. В такие вот часы встаёшь и говоришь - векам, истории, мирозданью". Это великий поэт написал. А такую агитационную вещь взять - "Бруклинский мост". Чистая агитка, обличение капитализма, но послушайте: "Нью-Йорк до вечера тяжек и душен - забыл, как тяжко ему и высоко, и только одни домовьи души встают в прозрачном свечении окон". Какой образ! Он даже в домах душу увидел: как они стоят, светятся, - в этом есть что-то нечеловеческое - словно какой-то свет неземной, пробивающийся сквозь обыденность. Нет, божественное никогда не давало ему покоя, его постоянно тянуло говорить о Боге. Он отмахивался, отшучивался, огрызался, но - всё напрасно. Вот, из того же "Бруклинского моста": "Как в церковь идёт помешавшийся верующий, как в скит удаляется, строг и прост, так я в вечерней сини млеющей, вхожу, блаженный, на Бруклинский мост". Тут он и хочет назвать верующего помешавшимся, но тут же сбивается на торжественный, величественный ритм: "как в скит удаляется, строг и прост!.." Вот оно - не отмахнёшься!

- А я слышал, что, перечисляя книги, которые сейчас что-то говорят вашей душе, вы назвали и Библию...

- Да, читаю Библию... Ветхий Завет сейчас перечитываю... Интересно, читаю - вот и всё. Я ведь не церковный человек, и никогда себя таковым не считал.

- Но в Бога-то вы верите?

- Конечно. Конечно. Я только надеюсь, что Бог - Он добрый, что Он простит мне все те прегрешения, которые я делал и продолжаю делать ежедневно, как и все мы. Я понимаю, что такое исповедь, но до причастия я сам себя не допускаю...

- Как же так?

- Ну так!.. Я же знаю, что всё равно не брошу грешить! Вот курю - и буду продолжать! У меня такая мысль была, что вот Он вызовет нас в своё время и скажет: "Ну, кто из вас грешен?" Я первый выйду и скажу: "Я!" И Он скажет: "Ну - молодец, что сознался!" Это, может, вам глупым покажется - детский сад какой-то... Но я верю в Его доброту. И всё-таки я - человек не церковный. И я на Пасхальном крестном ходе был всего-то раз в жизни - в ранней юности.

- Как же это произошло?

- Так ведь у меня прадед по материнской линии - православный священник. Служил настоятелем Климентовского собора в Москве. Знаете, в Замоскворечье есть такая большая красная церковь... Я как-то - ещё в брежневские времена - ходил туда, всё пытался найти его могилу: он же настоятель, значит, должен быть возле храма похоронен... Ничего не нашёл - только общественный туалет возле церкви стоял в ту пору... Да, а сын его - мой дед - тоже должен был стать священником, да раздумал. Ему ведь нужно было жениться, перед тем как получить приход, а он взглянул на невесту, которую для него выбрали, - и решил: лучше уж я светским человеком буду. И стал церковным архитектором. Много храмов им в Москве построено, он даже принимал участие в строительстве храма Христа Спасителя... А когда взорвали этот храм - тут он сразу занемог, слёг и уже не вставал... Знакомых священников у него было немало, они к нам частенько приходили - и после его смерти. А я в ту пору не знал, чем дед занимался, я был правоверным пионером... И вот, представьте: приходят к нам люди, снимают шапки - из-под шапок длинные поповские волосы, снимают шубы - из-под шуб подогнутые поповские рясы вываливаются... Я в ужасе убегал из дому, увидев таких гостей. А у нас в Петропавловском переулке стояла церковь Петра и Павла, неподалёку от Покровки. Там служил наш родственник - старостой... И однажды - я очень благодарен за это маме - она заставила меня пойти на Пасху. А крестный ход был запрещён: ходили только внутри церкви. Переулок запружен народом, и у всех свечки в руках, и всё мерцает в этой темноте пасхальной ночи. И вот отворяется дверь церкви, выходит священник: "Христос Воскресе!" И весь переулок выдохнул: "Воистину Воскресе!" И ещё, и ещё раз... И колокол не забил, а что-то внутри церкви звякнуло... Это единственный раз, когда я встречал Пасху вместе с верующими... Меня тянет в храм иногда, но не со всем я согласен...

...Уже в конце разговора, когда диктофон мой был выключен и я был готов уйти, Олег Валерианович вдруг остановил меня:

- Подождите... Я ещё вот что хочу обязательно сказать... Я смерти не боюсь. Мне эта мысль не страшна - что вот, меня не будет, а жизнь потечёт своим чередом... И суда Божия я не страшусь: я верю, что Бог добрый, что Он меня простит... Я последних минут жизни боюсь. Больница, равнодушие, обшарпанные стены... Одиночество и безпомощность - а впереди тяжёлый переход!.. Вот что страшно! А потом - крематорий... Ужас. Вот как от этого ужаса-то освободиться? Не знаю.

Вопросы задавал Алексей БАКУЛИН

http://pravpiter.ru/pspb/n186/ta017.htm



РНЛ работает благодаря вашим пожертвованиям.


Форма для пожертвования QIWI:

Вам выставят счет на ваш номер телефона, оплатить его можно будет в ближайшем терминале QIWI, деньги с телефона автоматически сниматься не будут, читайте инструкцию!

Мобильный телефон (пример: 9057772233)
Сумма руб. коп.

Инструкция об оплате (откроется в новом окне)

Форма для пожертвования Яндекс.Деньги:

Другие способы помощи

Наверх

 

Другие статьи этого автора

 

Другие статьи этого дня

Другие статьи по этой теме