Русская народная линия
информационно-аналитическая служба
Православие  Самодержавие  Народность

Возрождение России и русского народа: проект этнонационализма

Сергей  Кара-Мурза, Интернет против телеэкрана

25.01.2007

Народы и народности России, собравшиеся вокруг русского ядра, уже складывались в большую полиэтническую гражданскую нацию. Но этот процесс дважды был пресечен - в начале и в конце ХХ века. Кризис конца ХХ в. загнал Россию в историческую ловушку, выбраться из которой можно только вновь "собрав" ее народ как дееспособный субъект истории, обладающий политической волей. Подобные кризисы постигали и другие большие народы, ставя их на грань исчезновения. Чтобы преодолеть такую беду, рассыпанный народ должен, по выражению Сунь Ятсена, вновь обрести "сокровище национализма" - общее самосознание людей как частиц целого, связанного общей судьбой. Чтобы отвести угрозу, население должно вновь превратиться в граждан, сплоченных национальной солидарностью. Такая задача стоит сегодня перед всеми обитателями России. И все они поставлены перед выбором - какой национализм им предпочтительно обрести, на какой матрице формировать их общее самосознания. В разделе 4 говорилось, что существуют два вида национализма, кардинально различные и даже враждующие между собой. Значит, речь идет об очень непростом выборе, направляющем людей по двум расходящимся траекториям. Кратко, я вижу нынешнюю ситуацию так. Есть национализм "гражданский", собирающий племена и народы в большие нации, и национализм "этнический", разделяющий большие нации и народы на менее крупные этнические общности ("племена"). Запад, захватывая колонии или полуколонии, везде стремился прежде всего подавить местный гражданский национализм и навязать этнический (этнонационализм).

Например, трайбализм, система враждующих племен - творение колониальных администраций. Они так стравливали население Америки, Азии и Африки, что ему приходилось поддерживать власть колонизаторов, регулирующих племенной раздор, иначе жизнь становилась невыносимой. При построении Российской империи церковь и государство целенаправленно усиливали в мировоззренческой матрице русских специфический гражданский национализм - и в этом преуспели. Благодаря этому удалось создать сложную конструкцию полиэтнического государства с русским ядром. Эта конструкция имела большие достоинства, но и была очень хрупкой - этничность сохраненных (а не ассимилированных) народов могла "взбунтоваться" и выйти из-под контроля, разрушая империю и государство. Поэтому новые народы и земли включались в империю всегда после долгих колебаний, под давлением всего комплекса обстоятельств. Каждый раз правители России понимали, что в систему включается новый источник риска и на русское ядро ложилась дополнительная нагрузка. Советская власть приняла эту конструкцию и положила ее в основу новой государственности - при полном понимании рисков. Изменить ее уже было невозможно. Этничность многих народов России за полвека капитализма (пусть и периферийного) уже дозрела до этнического национализма, и его можно было погасить только предложением строить СССР как "семью народов", причем даже с огосударствлением этничности. Это компенсировалось достоинствами социального устройства, высоко оцененными массой нерусского населения (но не "элитой"), а также интенсивным укреплением гражданского советского национализма. С опорой на массовую социальную и культурную лояльность власть могла жестко подавлять все проявления этнического национализма, вплоть до репрессий против элиты и даже целых народов, тип этничности которых заставлял их подчиняться элите (как, например, у чеченцев во время войны).

Кроме того, плановая система хозяйства и тип администрации позволяли не допускать стихийной миграции и внедрения больших иноэтнических масс в стабильную среду. При этом жизнеустройстве этнический национализм русских продолжал атрофироваться в том же темпе и в том же порядке, что и в течение предыдущих двух веков. Русский народ как "старший брат" ощущал себя держателем всей империи (СССР). Это, как и раньше, накладывало на русских дополнительные тяготы, но давало огромное преимущество в "большом времени". Только при этом своем статусе русские смогли стать одним из десятка больших народов мира и создать большую культуру (литературу, музыку, науку и пр.). Этнический национализм ограничил бы развитие во всех этих направлениях. После краха СССР были ликвидированы социальные и культурные механизмы, которые раньше дезактивировали этнические "бомбы замедленного действия". Началась их сознательная активация - в идеологии, праве, экономике. Создавались условия для этнических конфликтов в русских областях. Большой операцией в этой кампании стала организация режимом Горбачева и Ельцина войны в Чечне. В 90-е годы были запущены долговременные "холодные" военные кампании против РФ и России в целом.

Опыт последних лет приводит к выводу, что одной из главных задач "холодной" гражданской войны на этом этапе является подрыв гражданского национализма русских и разжигание в них этнического национализма. Подрыв этот должен быть проведен в "кипящем слое" - среди молодежи и в среде интеллигенции. При слабости государства этого достаточно, чтобы подавить волю массы граждан, не способной к самоорганизации. Господствовать на улице и в прессе будут при этом марионетки, действующие по командам "конструктивистов из ЦРУ". В этой кампании активно участвует ушедшая в тень горбачевско-ельцинская рать и существенная часть интеллектуальной команды нынешней власти, служащая "двум господам". Госаппарат, в общем, пытается этому противодействовать, но очень слабо и боязливо. Сдвига в мировоззрении большинства русских к этнонационализму пока не произошло, но к этому перелому их подталкивают непрерывно, и сейчас именно на это направлены основные усилия "оранжевых" политтехнологов. Каковы же главные установки в сознании интеллигенции и каковы тенденции их изменения? В гл. 31 говорилось, что в сознании широких кругов интеллигенции и в массовом сознании по инерции господствуют представления примордиализма. Они способствуют укрепления этноцентристского сознания и этнического национализма. Противодействующей силой является державное (имперское) сознание, которое сильно в мировоззрении русских и удерживает свои позиции в большинстве нерусских народов.

Точно установить "баланс сил" сейчас невозможно. Есть тревожные сведения, которые, впрочем, могут быть преувеличенными именно в целях содействия сдвигу русских в сторону этнонационализма. По данным ВЦИОМ, осенью 2001 г. лозунг "Россия для русских" поддерживало 58% опрошенных. Это - лозунг этнонационализма, хотя его смысл и логика людьми еще не осознается. Важным надо считать и тот факт, что изменился уровень этнической нетерпимости в среде молодежи: в 90-е годы молодежь была более терпима к иным этническим группам, чем люди старших поколений, а к 2003 г. произошла инверсия. Как говорят, русский этнонационализм еще не стал институциональным, не возникло националистических русских партий. Но он набирает популярность в массах и, вероятно, по мере этого будет происходить и его формальная организация. Скорее всего, однако, тяготение к этническому и гражданскому национализму находится в неустойчивом равновесии. В ближайшие годы, вероятно, произойдет сдвиг в ту или иную сторону. Этнонационализм как идеология начал свое наступление в СССР в годы перестройки. Как уже говорилось, тогда удалось произвести важное изменение во всей конструкции межнационального общежития СССР и России - сдвинуть массовое сознание нерусских народов от русоцентричного к этноцентричному. В некоторых республиках (как в Прибалтике и на Украине) тогда же был начат проект мобилизации этничности на базе русофобии, то есть агрессивного этнонационализма. Этот процесс начался и на окраинах РФ. В.А. Тишков пишет об этом: "Идеологи этнонационализма проводят линию, что татарский, башкирский, марийский, мордовский и другие культурные компоненты не есть часть российского культурного ареала, а это часть полумифических и политизированных "тюркского мира", "финно-угорского мира" и прочих "татарских миров". Следом за этим принимаются государственные программы поддержки избранной категории россиян, родные языки которых лингвисты поместили в одну языковую семью, например, финно-угорскую. А уже за ними следом, только с противоположным смыслом, эстонские политики вносят в ПАСЕ проект резолюции о нарушении прав финно-угорских народов в России.

Обе эти позиции спонсирования этнического партикуляризма есть по сути отрицание российского народа, а значит, и России". Много говорилось и о всплеске этнического мифотворчества на основе примордиалистских представлений. В. Шнирельман пишет: "Этноисторические мифы полностью соответствуют программам местных этнонационалистических движений. Содержащиеся в них политические проекты прививаются учащимся в виде примордиалистских представлений, которые школьное образование легко превращает в "коллективную память". Это служит одним из важнейших механизмов, используемых мультикультурализмом для политизации культуры. В том-то и состоит трагедия современного мультикультурализма, что, выдвинутый либеральной демократией в надежде на "праздник разнообразия", он со временем стал превращаться в нечто прямо противоположное. Теперь лозунг мультикультурализма нередко служит для оправдания доминирования и дискриминации ссылками на "культурные особенности" и "исторические права". Соответственно, такой "мультикультурализм" предлагает объяснять современные этноконфликты некими исконными "культурными различиями" и "архетипами", доставшимися от первобытных предков. Именно в этом контексте на смену старому биологическому расизму приходит новый "культурный" расизм". Понятно, что и этнонационализм нерусского населения ("снизу"), и этнонационализм элиты "титульной нации" ("сверху") не мог не породить ответной этнической мобилизации русских. Этнологи довольно единодушно признают сугубо компенсаторную природу всплеска русского этнонационализма в 90-е годы.

Сдвиг к этноцентризму нерусских сограждан соответственным образом "этнизировал" русских. Но еще важнее влияние общего кризиса и нарастания социального хаоса, для противостояния которому люди обращались к простому ("естественному") и почти единственному в рамках доктрины рыночной реформы способу сплочения - на основе этнической солидарности. Быстрее всего она мобилизуется через образ враждебного иного. По данным ВЦИОМ, с 1989 по 1993 г. уровень "этнонационального негативизма" у русских вырос в 2-3 раза (с 27 до 56-75%). Это объясняют стремлением гарантировать минимум социальной стабильности и защищенности. Вот, например, как было на короткое время мобилизовано этническое чувство в связи с устранением из паспортов графы национальность.

В полемике с Тишковым выступила Т.Л. Борисова со статьей под заглавием "Изъятие национальности из паспорта имеет целью разрушение России". Она пишет: "Трагичный и заранее просчитанный результат имеет изъятие из паспорта нашего национального имени - русский. Наше родовое имя русские последовательно и методично вытравливается из русского национального сознания... У русских их национальное имя отнимают, так появляются в прессе абсурдные фигуры - татарстанец Иванов, башкортостанец Петров, карелец Сидоров, а все они именуются Россияне - будто подкидыши из никому неведомого племени... Тут не простая игра слов в суете геополитических перемен. Ведь племенное имя для нации есть залог будущего воссоединения. Именно оно дало возможность евреям тысячелетиями сохраняться в рассеянии, оно помогло соединиться немцам. Но смогут ли узнать друг в друге родную кровь казахстанцы и россияне, прибалтийцы и приднестровцы? Нет, не смогут! И потому у разделенных сегодня русских не останется даже надежды на будущее воссоединение".

В. Малахов указывает на опасность того, что примордиализм как культурная предпосылка этнонационализма запускает автокаталитический, самоускоряющийся процесс, создающий порочный круг. Возникает взаимная этнизация всех групп населения, ведущая к нарастанию напряженности. Он так видит эту порочную обратную связь: "Русские националисты хотели бы видеть Россию русской. По их представлениям, нерусские должны либо стать русскими, ассимилировавшись, либо уехать. Активисты меньшинств, в социологии зачастую называемые "этническими предпринимателями", видят в отрыве этничности от территории угрозу национальной идентичности тех групп, которые они претендуют представлять. Единственная гарантия сохранения этничности в их логике - это сохранение этнически определенного (квази)государства. Укрепление суверенитета там, где он уже есть (в так называемых "национально-территориальных образованиях"), или обретение такового, если его еще нет. Иными словами, всякому этносу нужна "своя" территория. До тех пор, пока обсуждение проблематики дискриминации будет вестись в этноцентристских терминах - то есть не в терминах прав человека, а в терминах прав этноса, - жертвы дискриминации будут говорить на языке тех, кто их дискриминирует. До тех пор, пока защитники прав этнических меньшинств не преодолеют эссенциалистских представлений об этничности, они будут невольно служить воспроизводству того языка, который к нарушению этих прав как раз и ведет".

Этнологи признают, что русский народ действительно находится перед историческим выбором - ход развития России будет в большой мере зависеть от того, возобладает ли в сознании и политической практике русский гражданский национализм или этнонационализм. О. Неменский пытается провести беспристрастное сравнение двух альтернатив: "Перед носителями русского самосознания сейчас стоит выбор: либо строить свой национальный проект, постепенно отвоёвывая у власти равноправие с народами, уже имеющими в составе РФ свои национальные образования и легальные возможности для национальной жизни, либо побороться за "изгнание Запада с Равнины", за то, чтобы убрать из сознания людей "националистическую заразу" и отстроить вновь великую Равнинную (Евразийскую) империю на старых принципах. Этот путь имеет солидную идейную традицию и активно предлагается в наши дни. Его адепты, признавая "цветущую сложность" "основным принципом евразийской философии", весьма резонно утверждают его традиционность для России. Но традиционность - не значит адекватность эпохе и тем более - билет в будущее". Таким образом, суть выбора видится как продолжение строительства, в новых условиях, гражданской нации с государственно-национальным устройством по типу Российской империи или СССР (то есть без ассимиляции и апартеида) - или построение национального русского государства ("Россия для русских"), легитимированного идеологией русского этнонационализма. Здесь надо сделать одну оговорку. Некоторые этнологи рассматривают еще один вариант развития России как полиэтнической системы, не сводящийся в сформулированным выше альтернативам - мультикультурализм. Они считают возможность построения общества в духе новой доктрины США - как конгломерата разных этнических (этно-культурных) сообществ, не "сплавляемых" уже в единую нацию с помощью "плавильного тигля", но лояльных государству.

В среде российских этнологов отношение к такой возможности, скорее, скептическое - исходя из общих соображений и, в особенности, в приложении к России. Господствующий в сознании примордиализм оставляет мало шансов удержать необходимый для соблюдения норм мультикультурализма уровня толерантности (точнее, безразличия). Он будет сдвигать все взаимодействующие группы к этнонационализму. На это указывает в приведенной выше цитате В. Шнирельман, об этом говорит и В. Малахов: "Мультикультуралисты исходят из представления об этно-культурных различиях как всегда-уже-данных. Этничность для них - антропологическое свойство. Маркёры различия они принимают за его источник. Вот почему социальные противоречия выглядят в рамках этого дискурса как культурные". В реальных условиях кризиса России это означало бы худший вариант представления нарастающих социальных противоречий как этнических, с раскручиванием спирали межэтнической вражды. О. Неменский использует в анализе "чистую" модель национального государства как абстракцию, которая не реализуется нигде, в том числе и на Западе. Но на первой стадии анализа абстракция полезна. Он пишет: "Придание Российскому государству национально-русского характера, способного сделать его "политическим органом русского народа" - это революция, это принципиальный поворот во всей истории Восточно-европейской равнины и нашего народа. Это в значительной степени разрыв с традицией. Сама по себе националистическая позиция является в корне своём западной. Она по логике своей западная - она предполагает необходимость подвести русскую жизнь под некоторые западные стандарты, под изобретённые на Западе структуры "нации"... Но сделать это нужно не для того, чтобы "стать Европой", но чтобы выжить и сохранить русскость. Вот здесь для русского националиста уже естественен принципиальный разрыв с западнической (не западной) традицией, которая как раз предполагает в отличие от западного подхода принесение русскости в жертву "европейскости".

В действительности подобного национально-русского государства создано быть не может и при высоком уровне этнонационализма. Даже если отказаться от идеи России как державы и попытаться "закрыться в своем русском доме", удалив из него всех "иных", это невозможно и на деле явилось бы радикально антирусским проектом. Начав с 15 века строить именно державу (империю), русские уже не могут нигде "закрыться", даже в одном княжестве. Изначально в России возникла этническая чересполосица, и попытки в 20-30-е годы ХХ в. выделить моноэтнические даже не области, а районы, провалились. В тех случаях, когда присоединение к России новых земель сопровождалось войной, раскрытие всей территории России присоединенному народу было непременным условием. Обратной силы это условие не имеет. Более того, это - проклятье даже колониальных держав, где никаких равных прав изначально не признавалось, а колонии находились за морями. Не может Франция "закрыться" от арабов Магриба, а Великобритания на своих островах от индусов. Идеологи русского этнонационализма, "работающие на публику", часто ссылаются на большое численное преобладание русских в населении РФ (85%). Но между этим фактом и выводом о возможности и желательности "России для русских" - логический провал. Численность - всего лишь измеримая величина, параметр. Она сама по себе не является показателем чего бы то ни было.

Чтобы параметр стал показателем (индикатором), требуется "теория" - объяснение того механизма, посредством которого данный параметр обеспечит желаемое состояние системы. В таких сложных динамических системах, как этническое взаимодействие, показателем дееспособности этноса в достижении некоторых целей является не численность сама по себе, а численность, умноженная на ряд коэффициентов (как в химии важна не масса вещества в растворе, а активность - масса, умноженная на коэффициент активности). Всем известный пример - влияние евреев на общественную жизнь России. Очевидно, что оно определяется отнюдь не их численностью. Другой очевидный пример - тот урон, который нанесла России война в Чечне, которой заинтересованные силы сумели придать характер этнической. Этнонационалистические настроения у нерусских народов РФ усиливаются гораздо быстрее, чем у русских, и нет никаких признаков, что эти народы согласятся на устройство в России государства, основанное на русском этнонационализме.

С. Маркедонов указывает на очевидную вещь: "Вопрос не в абсолютных цифрах, а в степени готовности этнического меньшинства принять "русскую идею" в ее этнонационалистическом обличии. Сегодня к такому повороту не готов Кавказ, не готово Среднее Поволжье и даже Сибирь (если вести речь о Туве)... У России сегодня нет инструментов для русификации. Из регионов Кавказа русские либо уже уехали, либо стремительно уезжают. Даже по официальным данным в Ингушетии осталось всего 2% русских! Вопрос: "Кто будет русифицировать окраины?" На одном из совещаний в аппарате Южного Федерального округа (еще во времена Виктора Казанцева) главным вопросом повестки дня был "русский вопрос" на Кавказе. На этом совещании чрезвычайную активность проявлял атаман Всекубанского казачьего войска Владимир Громов, который апеллировал к полрпеду по поводу различных эксцессов, связанных с этническими меньшинствами. И эти апелляции исходили от представителя краевой власти Кубани, где русские являются этническим большинством (более 80%)!".

В целом, хотя русский этнонационализм жестко критикуется в основном либеральными политиками и публицистами, Маркедонов считает "русский этнонационалистический проект политически опасным для Российского государства". И главный аргумент его критики заключается в том, что "русская идея (в ее этнонационалистическом исполнении) ничем не отличается от чеченской идеи (в ее ичкерийском варианте). И в первом, и во втором случаях, речь идет о приоритете "крови", а не согражданства. Следовательно, практическая реализация такой идеи не будет способствовать задаче разделения политики и этничности". Следовательно, русский этнонационализм будет не сплачивать Россию, а продолжать ее расчленение. Тем более будет он препятствовать новому "собиранию" земель и народов, образованию союзов и других конфигураций сотрудничества народов на постсоветской пространстве. Маркедонов пишет: "В этом случае "русский этнонационализм" тем более не может быть привлекательным. Русскими вряд ли захотят стать осетины и абхазы. Да и приднестровские молдаване и украинцы готовы к получению российского гражданства, а не к смене этнической идентичности. Совершая бегство от грузинского (равно как и от румынского) этнонационализма, жители de facto государств вовсе не горят желанием принять другой этнонационализм - русский".

Против скептиков выступает ряд философов и публицистов, в том числе блестящих. Наиболее определенной я считаю "апологию национализма" М.В. Ремизова. Приведу здесь главные положения его текстов. Ремизов исходит из того, что Россия - цивилизация, и в настоящий момент речь идет о задаче чрезвычайной, о способе сохранить, а затем развить цивилизационное ядро России. Из двух типов возможного для русских национализма он выбирает этнонационализм. Он пишет: "Если "открытая" цивилизационная идентичность должна стать нашим способом воспроизводить себя в пространстве, то тем с большей необходимостью этнонациональный миф о происхождении должен остаться нашим способом воспроизводить себя во времени. Я полагаю, где-то на пути сопряжения обеих осей - можно назвать их соответственно "цивилизационным фундаментализмом" и "этническим национализмом" - мы и получим жизнеспособную конструкцию "русскости".

Рисуя картину распада нынешнего российского общества, Ремизов делает на этнонационализм исключительную ставку, оценивая его консолидирующий эффект несравненно выше, чем всех других "сил созидания". Для него этничность - единственный ресурс: "Я готов утверждать, что единственным ресурсом идентичности для распадающегося общества является этничность. Она имеет досовременную природу, она остается живой при крушении структур современности, которое с нами произошло, и является необходимым фундаментом для их восстановления. Поэтому в нашей ситуации никакого другого национализма, кроме этнического, не существует". Доводы, на которые опирается Ремизов в своем выборе, не кажутся убедительными. Он не проводит сравнительного структурного анализа ресурсов, которые могут мобилизовать два вида национализма в современной России. Вера в магическую силу именно этнонационализма по своему типу относится к гипостазированию - восприятию сложного понятия как реальной сущности. Из этого не следует, что такая вера не может зажечь людей и мобилизовать политизированную этничность, но очень маловероятно, чтобы возбужденная таким образом этничность стала конструктивной силой. Между тем именно в этом - суть проекта Ремизова в отличие от большинства проектов этнонационалистической мобилизации. Он надеется, что этнонационализм позволит русским создать плацдарм для дальнейшего построения уже гражданской нации.

Ремизов пишет: "Никто не отрицает, что в конечном счете нация должна состояться именно как сообщество граждан. Но сегодня мы не можем определять себя через отсутствующий элемент. Пока у нас нет такого государства, о котором можно было бы сказать "государство - это мы". Нам только предстоит его создать, и материалом, из которого оно будет строиться, являются этнические узы. Иными словами, "гражданский национализм" хорош как фиксация уже созданного национального государства, а не как программа его создания". Таким образом, предлагается следующая модель процесса: просвещенная националистическая русская элита вырабатывает идеологию этнонационализма и собирает русский народ "этническими узами"; народ под руководством этой элиты строит "свое" государство взамен нынешнего; созданное на основе этнонационализма национальное русское государство принимает в качестве своей идеологии иной национализм - гражданский; на этой основе оно и собирает российскую гражданскую нацию, кооптируя в нее нерусское население. На мой взгляд, эта модель содержит столь сильные внутренние напряжения и потребует преодоления столь высоких потенциальных барьеров при переходе от одного этапа к другому, что ее приходится считать утопической.

Невыполнимым представляется уже нулевой цикл программы - институционализация организованной этнонационалистической элиты в конфронтации и со всеми другими элитами, и с государством. Почему же Ремизов идет на включение в свою модель таких рискованных переходов? Я вижу причину в ошибочной мере, приложенной для оценки состояния главных систем России, и в обедненной структуре тех связей, из которых предлагается плести "этнические узы". Ремизов считает, что у России уже нет "материала", из которого можно создать не просто этнические, но и полноценные гражданские связи русского народа - непосредственно в процессе создания полиэтнической нации. Он пишет: "Русский национализм обычно обсуждают как угрозу. Прежде всего, угрозу целостности нашей страны... Дело в том, что наряду с проблемой территориальной целостности, есть проблема социальной целостности. Прежде чем пугать друг друга катастрофами, нужно осознать, что катастрофа уже произошла. Наше общество распадается, и распадается так давно и неуклонно, что это уже нельзя считать временным "переходным" явлением... Симптомы социального распада, в целом, хорошо известны... Хозяйственная и психологическая дезинтеграция страны. На фоне реальной потери связности между коренными регионами России, их вынужденной переориентации на внешние центры развития, проблема сепаратизма этнических окраин выглядит мелкой". С этим невозможно согласиться. Что значит "катастрофа уже произошла"? Это не более чем метафора. Катастрофа - процесс, и равнодушно относиться к назревающим в ходе этого процесса новым угрозам никак нельзя. Как можно считать "проблему территориальной целостности" мелкой из-за того, что происходит деградация социальной целостности? Ведь это неразрывно связанные между собой стороны одного процесса. Открытие в нашем кризисе еще одного "фронта" (сепаратизма этнических окраин) вовсе не поможет сборке русского народа, а резко усложнит ее. Слишком катастрофическим, на мой взгляд, представляет Ремизов и состояние социальных отношений: "Взаимное отторжение между "элитами" и народом, напоминающее уже не вражду разных этносов, а несовместимость разных биологических видов. Так называемое "социальное расслоение", фиксируемое социологами, - лишь слабое статистическое отражение этого процесса". Какая там "несовместимость разных биологических видов"! Это тоже художественная метафора. В России пока еще нет даже нормальной классовой ненависти, которую так ждали наши либералы.

Русские люди пока что с интересом рассматривают "новых русских" как странное явление, как болезненный реванш париев, части советского "дна". Люди ("народ") озабочены именно катастрофой хозяйства, природа которой пока что им неясна. Ненависти к "элите", дуриком заполучившей это хозяйство в собственность, в массовом сознании не наблюдается, потому что не видно, каким образом положение выправится, если эту "элиту" повесить на фонарных столбах. Более того, по своему видению ситуации эта "элита" не слишком сильно отличается от "народа", поэтому она не воспринимается даже как "иной этнос", не говоря уже об "ином виде". Зачем же включать в программу сборки народа идею открытия еще одного фронта - народа против элиты?

Я считаю, что апология национализма у Ремизова "не технологична". Он не анализирует альтернативы и не конструирует программу, а ограничивается именно апологией, представляя альтернативы в слегка карикатурном виде. Он пишет: "Наиболее широко пропагандируемой является концепция "гражданского национализма", противопоставляемого "этническому". Ее сторонники, как правило, признают проблему социальной дезинтеграции, с которой мы столкнулись. Но они считают, что в этой ситуации не следует делать ставку на этнические чувства, достаточно просто воссоздать эффективные современные институты. Достаточно "отремонтировать" сломанные машины социализации - школу, армию, политическую партию, наконец, сам институт гражданства - и тогда мы преодолеем катастрофу распада. Эта позиция кажется разумной. Но дело в том, что все названные институты - это именно машины, которые не создают идентичность, а тиражируют ее" [там же]. Эта важная мысль Ремизова представляется методологически неверной. Он пишет: "Геллнер говорил о том, что современные нации созданы "печатным станком", т.е. как раз машиной для тиражирования. Но печатный станок создал нации лишь потому, что на нем было, что печатать". С этим нельзя согласиться. Печатный станок в большой мере создал то, что на нем стало печататься. Печатная книга породила новый тип чтения - как мысленного диалога читателя с автором. Книга создала читателя, человека современного общества. Так Запад стал цивилизацией книги.
Нация - этническое сообщество нового типа, это сообщество людей, связанных мысленным диалогом ("каждодневным плебисцитом"). Племена - сообщества людей, воображающих себя "родственными по крови", не превращаются в нацию, как бы вдохновенно не пели их Баяны. Современный русский народ в большой мере создан печатным станком, и в советское время достраивался до нации с помощью связующей силы русской литературы, учебников, прессы. Чтобы демонтировать наш народ, в самом начале 90-х годов сразу был разрушен "русский печатный станок" (как общественный институт) - пресса, условия литературно-издательской деятельности, система распространения. Восстановление или новое строительство системы русского печатного слова - необходимая часть работы по собиранию русского народа. По мнению Ремизова, сегодня русским необходима "мобилизующая идентичность, которую можно тиражировать", а гражданский национализм таковой не вырабатывает. Это неверно. Все "машины социализации", перечисленные Ремизовым, как раз и служат механизмами созидания этнических связей. Без их ремонта, одними только блестящими выступлениями в Интернете и на митингах, этничность не возродить. Именно в ходе "ремонта" нашей школы, культуры, армии, хозяйства и других матриц России и может сплачиваться народ - через причастность к Общему делу.

Отличие от этнонационализма не в том, что гражданский национализм недооценивает этничность и нацелен только на воссоздание институциональных матриц. Разница в том, какие блоки закладываются в ядро мировоззренческой матрицы. Этнонационализм консолидирует народ образом врага и воспаленной коллективной памятью о нестерпимой обиде или травме, нанесенной народу этим врагом. Он обращен в прошлое. А гражданский национализм выстраивает этничность на иной мировоззренческой матрице, на общем проекте будущего. Ему, как правило, даже приходится вести борьбу против тех националистов, которые продолжают эксплуатировать черный образ "проклятого прошлого" (как это и произошло в 30-е годы в СССР). Мы имеем перед собой программу этнонационализма, разработанную при участии специалистов высшего класса - на Украине. Да, внешне она успешна и сплачивает украинцев вокруг их национального государства русофобией и памятью "голодомора". Но за этим успехом проглядывает тупик, в который втягиваются украинцы как народ. Так же в прошлом не смогли устоять против соблазна применить простое консолидирующее средство этнонационализма многие народы Африки, которые вели борьбу против колонизаторов - и до сих пор остаются в тупике, разрываемые трайбализмом. Здесь успех технологов-конструктивистов из колониальной администрации налицо.

А вот другой выбор - в борьбе вьетнамцев за независимость против французов, а затем в войне за объединение против США. Здесь была выполнена сознательная большая программа по вытеснению этнонационализма национализмом гражданским. Вьетнамцы, ведя тяжелую войну с колонизаторами, договорились не допускать антифранцузской ксенофобии. Это был редкий случай. Когда в 1956 г. в МГУ прибыла первая большая группа вьетнамцев (500 человек) и мы, студенты, с ними общались, нас поражало именно отсутствие этнической ненависти к французам. Более того, симпатия и уважение к ним - при всех жестокостях колониальной войны. Нам объясняли, как Хо Ши Мин буквально уговаривал всех занять такую позицию. Этим вьетнамцы не только заполучили поддержку во Франции, еще важнее было их собственное чувство национального достоинства. Потом поражало и мышление следующей волны вьетнамцев, уже аспирантов, в 70-е годы - не было ксенофобии по отношению к американцам. Это помогло и в войне, и в создании в США большой вьетнамской диаспоры. Такое же решение приняли в борьбе против англичан индусы - и смогли подключиться к английской культуре, науке, языку. С нынешнего распутья перед нами два пути. Хотим мы в программе русского этнонационализма пройти по лезвию ножа? Какие основания надеяться на успех?

http://www.contr-tv.ru/common/2139/




РНЛ работает благодаря вашим пожертвованиям.


Форма для пожертвования QIWI:

Вам выставят счет на ваш номер телефона, оплатить его можно будет в ближайшем терминале QIWI, деньги с телефона автоматически сниматься не будут, читайте инструкцию!

Мобильный телефон (пример: 9057772233)
Сумма руб. коп.

Инструкция об оплате (откроется в новом окне)

Форма для пожертвования Яндекс.Деньги:

Другие способы помощи

Наверх

 

Другие статьи этого автора

Другие статьи этого дня

Другие статьи по этой теме