Русская народная линия
информационно-аналитическая служба
Православие  Самодержавие  Народность

Благословите театр!

Валерий  Ивченко, Православный Санкт-Петербург

20.01.2006

Если сказать во всеуслышание, что среди артистов встречаются православные люди, то вряд ли кого-то такое утверждение удивит - разве только горячих новоначальных ревнителей, которые недавно вычитали, что театр - это "бесовское игрище", а все артисты - "куклы сатанинские". Но еще в советские времена люди театра тянулись к Церкви. Для кого-то это было бравадой, кто-то хотел таким образом вымолить у Бога успех, а кто-то... Впрочем, истинно верующих и было и есть немного, - и не только среди артистов. Что я знал, идя на встречу с Валерием Михайловичем Ивченко, актером БДТ им. Товстоногова, исполнителем главных ролей в таких спектаклях, как "Смерть Тарелкина", "На всякого мудреца довольно простоты", "Борис Годунов", "Старик и море"?.. Что он прекрасный, очень глубокий артист, для которого одинаково близки и гротеск Сухово-Кобылина, и тонкая чеховская живопись... Знал, что он имеет репутацию верующего православного человека. Но если актерское мастерство может оценить всякий, пришедший в театр, то внутренняя сокровенная жизнь актера зрителю недоступна. Я, признаться, сильно подозревал, что наш разговор не пойдет дальше рассказа о иконах в гримерке и о крестном знамении перед выходом на сцену. Но вышло все совсем иначе...

- Сейчас уже немного поутихли споры вокруг фильма "Страсти Христовы", но ощущение недоговоренности у меня лично осталось. Что ни говори, а квалифицированных суждений о фильме было мало: высказывались о нем или церковные люди, или люди кино. Или-или, - понимаете? - в одном лице это редко сочетается. А теперь вот я сижу перед человеком, который прекрасно совместил в себе и актерство, и церковность, и хотелось бы услышать его слова о нашумевшем фильме Мэла Гибсона.

- "Прекрасно совместил" - это, пожалуй, сказано слишком категорично... Все не так просто, не так радужно... А что касается "Страстей Христовых", то, извините, ничем помочь вам не могу. Я этот фильм не видел - не знаю, к сожалению или к счастью.

- Но его так рекламировали и даже по телевидению показывали... Вы, стало быть, изначально так настроились против него, что даже не захотели посмотреть?

- Нет, почему же... Я, в сущности, не против воспроизведения на экране евангельских событий... Я в свое время с удовольствием посмотрел фильм Франко Дзефирелли: замечательная, очень талантливая попытка передать евангельское слово средствами кинематографа. Мне особенно понравилось, что режиссер не пытался самовыразиться, а честно передавал то, о чем рассказывали евангелисты. Не надо слишком обольщаться: при переносе текста на экран искажения неизбежны; и более того, - это ведь не механический процесс, - художник создает собственное произведение, и личность автора непременно накладывается на то, что он творит. Так что создать фильм, полностью повторяющий Евангелие, все равно не получится. Тут важно другое - важно знать, с чем художник подходит к своему творению: верующий человек наполнит его своей верой, своим благоговением, а неверующий - самолюбованием, умилением собственным умом, собственными "трактовками". Дзефирелли, по-моему, - человек верующий.

- Вот мне и интересно: почему такие мастерски сделанные картины, как фильм Дзефирелли, или "Евангелие от Матфея" Пазолини, не поднимали особенного шума, а вокруг посредственного фильма Гибсона шум не утихает до сих пор?


- Я думаю, что так и было задумано. Определенные фильмы для того и создаются, чтобы вызвать шум, споры, скандал, привлечь всеобщее внимание к фигуре режиссера... Тут, кстати, верующему должно быть отчетливо видно, что - от Бога, а что - от лукавого. Как говорил свт. Игнатий Брянчанинов, если на сердце тишина, мир - значит там Бог. Если бушуют страсти, возмущения, переживания - значит, не обошлось без нечистого вмешательства.

- Многие утверждают, что человек не должен играть Бога, что это кощунство. А вы, Валерий Михайлович, как считаете?

- Я считаю, что человек не то чтобы не должен играть Бога - он просто не может этого сделать. Это в принципе невозможно. Бог непостижим - в том числе и для художника, для артиста. Как сыграть то, чего не можешь постигнуть и в малой степени? Но вот попытаться своей игрой рассказать о Боге... Думаю, что это было бы правомерно... Это, конечно, невероятно трудно и ответственно, но опять-таки все зависит от того, с чем пришел художник к своей задаче. Нужно ставить перед собой цель послужить Господу, а не самовыразиться.

- Другими словами, если бы вам предложили такую роль, то вы бы согласились? Если бы, конечно, знали, что режиссер - достойный, верующий человек, и не станет кощунствовать...

- Ох, не знаю... Во-первых, я бы испросил благословения. На любое дело нужно благословение. Кстати, когда Владимир Бортко предложил мне сыграть Левия Матфея в "Мастере и Маргарите", я отказался... Я не склонен осуждать Булгакова, он необычайно талантлив, но тут та же история: с одной стороны, художественное произведение не может быть безстрастным, а с другой - если ведущей страстью становятся неприязнь и обида, то искажается картина мира. Этот роман страстный, болезненный, очень личный. Я не готов участвовать в его экранизации.

- Вот вы сказали, что обычно берете благословение на роли...

- Да, стараюсь. У меня есть благословение и на мою театральную работу в целом.

- Не на Афоне ли вы его получили? Слышал, что вы совершали туда паломничество...

- Ну, паломничеством я бы не стал называть эту поездку... Паломничество - это что-то выстраданное, отвечающее каким-то глубоким потребностям души, а то было... Я бы назвал это православным туризмом: сейчас он очень распространен, и я, каюсь, ему не чужд. В нем тоже, видимо, есть своя польза, но это не паломничество, нет. Хотя, конечно, пребывание на Афоне - это глубочайшее потрясение. Вставать ночью, идти под огромным звездным небом в храм на молитву, всей кожей чувствовать, что вот - грешный мир спит, а монахи в ночи молятся за него... Это духовный заряд на долгие годы. Хотя, с другой стороны, - это и серьезное испытание для неокрепшей души. Многих после такого путешествия распирает гордыня: "Я был там! Я не чета прочим!" Никогда бы не подумал, что это и меня коснется, но - увы...

- Так все-таки благословение на актерское творчество вам дали на Афоне?

- Нет, на Афоне я получил благословение только на роль Бориса Годунова. Его дал мне старец Исидор, отец эконом Пантелеимоновского монастыря. Он так, знаете, задумался сперва, нахмурился... Потом с каким-то облегчением махнул рукой: "А-а-а!.. Благословляю!" Такое было... А мои театральные труды в целом благословил другой старец - безкончено мной почитаемый и любимый о. Николай Гурьянов.

- Вы были и на Залите, Виктор Михайлович?

- Был, и не раз. Когда приехал туда впервые, был еще совсем новоначальным, а новоначальные - вы же знаете - всегда стремятся жить по максимуму: или сразу бросить все - и в монастырь, или принять на себя невероятные подвиги. Вот и я решил, что актерство - это грех, и нужно его непременно оставить. Все же что-то в душе сопротивлялось такому решению, и я отправился к отцу Николаю за советом. Батюшка меня сразу поразил уже одним своим видом: такой тихий, светящийся... Эти глаза его - мудрые, прозорливые и главное - сострадающие... Трудно мне рассказать о том впечатлении, которое он тогда на меня произвел: словами тут ничего не скажешь... Я увидел, - ощутил - вдохнул всей грудью дух той самой любви, которою Бог любит людей. Прежде мне такого не доводилось ощущать. Я задал старцу свой вопрос, он подумал и сказал, чтобы я театра не оставлял. И благословил меня. Тут же рядом стояла одна матушка. Она, услышав мой вопрос, громогласно возмутилась: "Играть?! В театре?! Да разве ты не православный?! Да как такое и помыслить возможно?!" Старец, услышав это, вздрогнул, потом ужасно огорчился, покачал головой и принялся извиняться: "Ох, простите вы меня, простите!" А потом, провожая нас до калитки, он все повторял: "Какие вы счастливые, что в Бога веруете!.. Какие вы счастливые!" Для меня этот случай многое открыл. Во-первых, я получил разрешение своих сомнений, а во-вторых, понял вот что: ведь та матушка, которая возмущалась театром и актерами, была по сути права. Она говорила правду, но правда ее была без любви. А без любви - вот, что важно! - самое истинное утверждение перестает быть правдой. Старец же, одушевленный любовью, смотрел глубже. Он понял, как поверхностны мои сомнения, как они не выстраданны, не зрелы. Допустим, он запретил бы мне играть. А послушался бы я его? Как знать! Не исключено, что нет, что в последний момент не нашел бы в себе таких сил и преступил бы заповедь послушания. Нет, нужно, чтобы я прошел свой путь до конца, чтобы на этом, а ни на каком ином пути служил Богу, поднимался к Царствию Небесному. И если мне удастся подняться до такой высоты, что театр действительно станет мне помехой тогда лишь можно будет оставить его. Но до тех пор я должен спасаться здесь и здесь свидетельствовать о своей вере, посильно нести свет православия своим зрителям, ведь вера не может быть чьим-то частным делом: это всеохватывающая стихия.

- А кто сейчас ваш духовный отец? Кто благословляет вас сейчас?

- Я задавал старцу Николаю вопрос о духовном отце: чувствовал, что мне нужно духовное руководство. А он сказал: "Зачем тебе духовник? Ты ходишь в церковь? Там есть батюшка? Вот у него и исповедуйся". И эти слова тоже показались мне необычно мудрыми. Духовник - это дар Божий. Это надо заслужить. А с другой стороны - по себе знаю - мы ищем такого духовника, который был бы удобен нам, чтобы не докучал моралью строгой, чтобы "слегка за шалости бранил", - этакого психоаналитика в рясе. А как только на исповеди батюшка начинает нас поучать, как тут же все в наших душах восстает. Иметь духовника - это сложно. До этого нужно дорасти.

- Влияет ли ваша вера на вашу работу? Ведь, наверное, взгляд на одну и ту же роль у человека верующего и у неверующего - различен? Вот хотя бы роль Бориса Годунова...

- Если бы я был неверующим, то я бы его просто не сыграл. И более того: мне бы и не дали такой роли. То есть не потому мне ее дали, что знали о моей вере, а вера произвела во мне такие изменения, что режиссер, глядя на меня, понял: эта роль для него. Чхеидзе сказал мне: "Валерий Михайлович, если вы возьметесь за Годунова, то я буду ставить этот спектакль, а если нет, то и спектакля не будет". Невозможно сыграть Бориса, не имея представления о том, что такое покаяние, - представления не книжного, а опытного. Пушкин для меня больше, чем просто любимый поэт, он - часть моей жизни, он помогал мне в трудные дни... И все же "Бориса Годунова" я в прежние времена читать не мог: не чувствовал дыхания этой трагедии - все терялось для меня за бутафорскими бородами и боярскими нарядами. Но после того разговора с режиссером случилось настоящее чудо: я сел за пьесу, прочел ее на одном дыхании, и вся она сразу для меня открылась - и боль грешной души Годунова, и ее раскаяние, и попытки оправдаться, и смиренное принятие кары Божией. Этот покаянный путь я теперь пытаюсь воспроизвести на сцене, это хочу донести до зрителя.

- С Пушкиным все более или менее понятно: православному он может сказать многое. Но как быть в других случаях? Как быть, например, с вашим спектаклем "Старик и море" по роману Хемингуэя? Произведение, написанное неправославным человеком о неправославном человеке... Есть ли тут возможность для христианской проповеди?

- Хемингуэй - это прежде всего писатель, обладавший огромным талантом, даром Божиим. А нередко случается такое, что дар Божий становится более значительным, чем его обладатель. Так и роман "Старик и море": это творение, которое больше своего творца. Сам того не предполагая, Хемингуэй написал почти библейскую историю о том, как очень сильный, гордый человек вступает в единоборство - можно сказать, с Богом. Да, потому что и безбрежный океан, и огромная рыба, пойманная стариком, и акулы, которые съели эту рыбу, - все эти могучие стихии действуют в книге как десница Божия, а старик Сантьяго противостоит ей. В этой борьбе человек терпит сокрушительное поражение, теряет все, чего он достиг благодаря своей силе. И тут-то происходит удивительная вещь: катастрофа, пережитая Стариком, принимается им как награда. В своем поражении Сантьяго обретает силу веры, новый свет для души, чувствует прикосновение Божие, - то, вероятно, что чувствовал Иов на гноище или Иона в чреве китове. Играя Старика, не надо даже ничего придумывать от себя, нужно просто следовать автору, и это будет настоящей христианской проповедью.

- А вам хотелось бы действительно сыграть в какой-нибудь библейской истории? Скажем, в роли того же Иова или, допустим, царя Давида?

- В этом нет необходимости. Пусть Библия остается Библией, а возможности театральной проповеди обильно присутствуют в русской классике. Чехов, например: это просто сокровищница православной мудрости. Вспомните его знаменитое высказывание: "В человеке все должно быть прекрасно: и лицо, и одежда, и душа, и мысли". Посмотрите, как оно перекликается со словами Господними: будьте совершенны, как совершен Отец ваш Небесный (Мф. 5, 48). Вспомните его "Чайку" - православному человеку понятно, что это история возрождения человеческой души, которая была соблазнена блеском, мишурой, но потерпела крушение на этом пути, - это история восхождения от юношеской мечтательности и гордыни к смирению и мудрости.

- А как быть православному артисту, если ему приходится играть злодеев? Отказываться от таких ролей?

- Иногда приходится и отказываться. Но, конечно, не всегда. Во-первых, театр - это все-таки производство, и какие-то вещи ты просто обязан делать в силу служебного долга. А во-вторых, нужно учитывать вот что: главный инструмент актера - это страсть. Страсть порождает грех - это знает всякий православный человек... Но я хочу напомнить: есть ведь еще и такое понятие, как страсть безстрастная, оно тоже известно православным, это - высшая ступень на которую может взойти человеческая душа. Как подняться от страсти греховной к страсти безстрастной? Давайте отвлечемся от театра, давайте вспомним великопостное "Стояние Марии Египетской". Невозможно прочувствовать до конца святость прп. Марии, глубину ее покаянного подвига, нельзя понять, как это она могла в молитве возлетать на воздух, если не знать прежде, что к святости она поднялась из самых бездн греха, если не помнить, что она была распутницей - и не по принуждению, не по нужде, а по добровольному выбору, по душевной склонности. Об этом, о ее распутстве прямо говорится во храмах перед скоплением верующих, и никто не боится об этом сказать, ибо только так мы сможем оценить высоту на которую она поднялась. Образы кающихся грешников есть в пьесах и классического, и современного репертуара. Но приходится иногда играть и грешников нераскаянных. Это очень тяжело. Актер всегда срастается со своим героем - взаимопроникновение тут очень глубокое. Когда я готовил моноспектакль по Достоевскому "Великий Инквизитор", я был на грани нервного срыва. Но я взял на себя этот труд, потому что, рассказывая о Великом Инквизиторе, Достоевский от противного доказывает нам Божественное величие Христовой веры. Помните, например, какой упрек Инквизитор бросает Спасителю: "Ты возжелал свободной любви человека... свободным сердцем должен был человек решать впредь сам, что добро и что зло, имея лишь в руководстве Твой образ пред собою..." Инквизитор обвиняет Христа, но в сущности он говорит правду: христианин обязан быть свободным и самостоятельным, чтобы каждую минуту свободно выбирать между добром и злом! Именно поэтому верить так трудно. И трудно бывает стоять в вере. Мне как артисту и как православному человеку приходится общаться с двумя кругами людей: с творческой и с церковной интеллигенцией. Трудно бывает и там, и там: нецерковные интеллигенты, хотя и похваляются своей терпимостью, но верующих людей просто не выносят, относятся к ним с плохо скрытой враждебностью... А наши недавно воцерковившиеся люди, едва лишь узнают, что ты артист, как сразу берут тебя на подозрение, - ты для них становишься человеком второго сорта, пропащей душой... И все же, вера - это счастье, и многие люди этого счастья лишены. Я понимаю теперь, почему старец говорил: "Какие вы счастливые, что в Бога веруете!" И еще я понял, что недостоин этой милости Божией. Порою просто чувствуешь неловкость, говоря: "Я - верующий!" - это такое огромное понятие, вера, что стыдно применять его к своей грешной душе... Но тем не менее иметь веру - это счастье, это милость Божия. И, осознав это, нужно делать следующий шаг: зажегши свечу, не ставят ее под сосудом, но на подсвечнике, и светит всем в доме (Мф. 5, 15). Надо свидетельствовать. Как? Мы все страстные люди. Как, не научившись смирению, проповедовать о смирении?.. Вот что самое трудное для меня: понять, в какой мере ты имеешь право учить людей. Мне кажется, что святые люди - это те, кто не на словах, а на деле овладели всем, чему они учат других. А мы... Но если я буду только сомневаться в себе, то как бы за эту нерешительность мне не пришлось отвечать больше, чем за грехи. Путь открыт, надо идти, а идущему Господь помогает.

Вопросы задавал Алексей БАКУЛИН

http://www.piter.orthodoxy.ru/pspb/n169/ta017.htm



РНЛ работает благодаря вашим пожертвованиям.


Форма для пожертвования QIWI:

Вам выставят счет на ваш номер телефона, оплатить его можно будет в ближайшем терминале QIWI, деньги с телефона автоматически сниматься не будут, читайте инструкцию!

Мобильный телефон (пример: 9057772233)
Сумма руб. коп.

Инструкция об оплате (откроется в новом окне)

Форма для пожертвования Яндекс.Деньги:

Другие способы помощи

Наверх

 

Другие статьи этого автора

 

Другие статьи этого дня

Другие статьи по этой теме