Русская народная линия
информационно-аналитическая служба
Православие  Самодержавие  Народность

Митрополит Питирим. Воспоминания. Продолжение

Митрополит  Питирим  (Нечаев), Православие.Ru

02.12.2005

Лёня Остапов и его отец

О. Алексий Остапов
О. Алексий Остапов
С Лёней Остаповым, будущим отцом Алексием, у нас была хорошая юношеская, а потом и взрослая дружба. Он был моложе меня на четыре года. В семинарии его однокурсниками были о. Матфей Стаднюк, Скурат, о. Василий из церкви Ризположения на Донской.

Лёня вместе с родителями и сестрой - приемной дочерью родителей, еще младенцем, Натальей, - появился в Москве в 1946 г. Ему было 16 лет. Это был очень молчаливый, застенчивый мальчик, переживший нацистскую оккупацию. Я к тому времени был уже старшим иподьяконом, и Патриарх поручил мне опекать его. Чем я мог ему помочь? Учить его Евангелию не было смысла, - его крестным отцом был сам Патриарх. Я взял на себя труд приобщить его к нашей советской действительности, и для начала дал ему прочитать "Двенадцать стульев" и "Золотого теленка". Эффект был сногсшибательный. Мы подружились, а с увлекшей нас идеи "поиска стульев" начался наш Церковно-археологический кабинет. Была у нас тетрадь, в которой мы оставляли друг другу послания, поскольку времени для личного общения днем нам обычно не хватало. Так вот, если в этой тетради появлялась запись: "А я нашел еще один стул!" - это означало какую-то новую выдумку.

У Лёни было необыкновенно развито чувство юмора, а также - способность к звукоподражанию (он мог петь оперные арии за всех - от Ленского до Гремина). За столом он часто смешил Патриарха своими рассказами. Патриарх смеялся до слез, приговаривая: "Ой, не могу! Как ты сказал? Повтори!" Потом, бывало, успокоится, но через некоторое время вспоминает опять и переспрашивает, смеясь: "Так как ты сказал?"

Вот, к примеру, один из его анекдотов. Некий епископ на Святках объезжал епархию и приехал в один женский монастырь. У матушки-игумении был говорящий попугай, который знал молитвы, псалмы, нараспев читал "Блажен муж...", а "Господи, воззвах..." пел на все восемь гласов. Епископу попугай страшно понравился, и он стал просить: "Матушка, благословите на Пасху прислать эту птичку ко мне! У меня будут гости - то-то они порадуются!" Игуме-ния пообещала. "Ну, так я пришлю за ним людей, - сказал епископ, - Мы его укутаем, ничего с ним не случится". На Пасху епископ послал за попугаем. Собрались у него гости - ждут диковинку, - все нет и нет. Да и не удивительно: снег растаял, дороги развезло. Наконец, явились посыльные. Спрашивают их, что так долго. "На переправе, - говорят, -долго ждали". Поставили на стол укутанную клетку с попугаем, развернули. Попугай сидел замерзший, нахохленный, сердито посмотрел на присутствующих одним глазом, и вдруг - как заорет: "Эй вы, там на переправе! Да чтоб вам..." И разразился потоком брани.

Или другая история. Один барин очень любил свою собаку. И нашелся мошенник, который решил на этом нажиться. Он сказал барину, что у него есть один знакомый, который собак учит говорить. Барин заинтересовался: "Что же для этого нужно?" "А ничего, - ответил мошенник -только собака и деньги". Барину очень захотелось говорящую собаку, он дал ему денег, и собака была отправлена на обучение. Прошло какое-то время - барин поинтересовался, как успехи. "Хорошо - говорит мошенник, - уже отдельные слоги произносит, но деньги кончились". Барин дал еще денег. Наконец, нужно было ехать за собакой. Поехал мошенник, но вернулся один, без собаки, и сильно расстроенный. "Где же собака?" - спросил барин. "Ах, барин, - вздохнул тот, - и не спрашивайте! Научилась собака говорить, взял я ее, повез, разговорились мы с ней в дороге. Она и спрашивает: "А что мой хозяин? Все ли еще через забор прыгает?" Я говорю: "Как это "через забор"? С чего ты взяла?" А собака и отвечает: "А когда я у него жила, он все время к соседке через забор скакал". Я рассердился, схватил пистолет и пристрелил собаку". "Ну и правильно сделал!" - воскликнул барин.

Своим добродушным юмором Лёня легко мог разрядить напряженную атмосферу. Как-то раз выходили все из Крестовой церкви Патриарха и среди прочих был, разумеется, ее настоятель, о. Иеремия. Не помню, уже, что он стал говорить, но Парийский, главный бухгалтер Патриархии, грубо перебил его словами: "Да хватит валять дурака!"[1] Всем стало неловко и неприятно - так сказать старому человеку! А Лёня, - ему было лет 16- 17 - один нашелся и перевел все в шутку: "Как это вы говорите, "хватит дурака валять"? Дурака никто и не валял - видите, я же стою!"

Я всегда носил портфель - большой, вместительный, потому что, можно сказать, вся жизнь была в нем. Лёня называл этот портфель моей "второй ипостасью": "Если видишь портфель, значит и Константин где-то близко".

В семинарии не без Лениной помощи я заслужил прозвище "рыболова". Ловить рыбу, правда, мне особенно не доводилось, но однажды мы с братом поехали на дачу в Юхнов на реке Угре и там отвели душу. В первый раз пошли ночью, но ничего не поймали. Зато днем рыбалка была очень удачная: в старице, в бочажке, рыба осталась после весеннего разлива и ее там было множество. Очень было интересно смотреть сквозь прозрачную воду, как она хватает наживу. Потом я как-то вспомнил об этом - с этого времени и пошло. А Лёня подарил мне книгу "Простейший способ ужения рыбы", на которой надписал: "Ловцу рыб и человеков".

Однажды, когда Лёня был в поездке с Патриархом - где-то на юге, выходит Патриарх, видит: сидит он и что-то сосредоточенно читает. "Что читаешь?" - "Да вот, Костя письмо прислал". - "Ну, и что пишет?" - "Не знаю!" - Патриарх подошел, заглянул через плечо: "Прекрасный почерк! Ну-ка дай!" - Взял, посмотрел: "До-ро-гой Ле-ня... Гм... Ну-ну, читай!"

Когда Остановы купили дом в Загорске, Лёня сказал, что повесит на нем табличку: "В этом доме никогда не был Адам Мицкевич". - По Москве тогда шла кампания по развешиванию разнообразных вывесок.

Отец Лёни, Даниил Андреевич Остапов находился при Патриархе с мальчишек. В 1914 г. умер его брат - келейник, а он тогда был "самоварным мальчиком" лет четырнадцати, - т.е. ему доверяли ставить самовар. В конце 20-х годов он, по благословению Патриарха, женился, а потом на некоторое время оказался разлучен с ним. В годы войны он был с семьей в Новгородской области и попал под оккупацию. В конце сороковых его неожиданно арестовали, и куда Патриарх ни обращался, не освобождали. И вот ночью Лёня ясно услышал голос: "А молитесь ли вы мученику Трифону?" После этого Патриарх спросил у меня, нет ли у нас акафиста мученику Трифону. Я сказал, что, конечно, есть, и принес наш старый, "намоленный" и потрепанный. Потом, разбирая библиотеку в Патриархии, я нашел совсем новый, принес его Патриарху. Он посмотрел и сказал: "Нет, этот вы возьмите, а к тому я уже привык".

Обращение к мученику Трифону, действительно, помогло: Данилу выпустили. Помню, как потом Патриарх говорил слово в день памяти мученика: "Случилась беда в одном благочестивом семействе. Испробовали все средства - не помогало. И вот, чистый отрок ночью слышит голос..." Мученика Трифона почитала вся церковная Москва, все знали, что он никогда не откажет...

Данила Остапов был человек, несомненно, церковный, верующий и по-своему очень преданный Патриарху, но очень жадный и исключительно ревнивый. Из ревности он никого к нему близко не подпускал. Помню, как-то мы откровенничали с митрополитом Никодимом, и он сказал: "Меня Данила ненавидит, но как же он ненавидит вас!" Нашей дружбы с Лёней он одновременно и опасался, и ценил ее. Больше всего Данила боялся, что я через него буду оказывать влияние на Патриарха (а Патриарх Лёню обожал).

В Патриархии Данилу Останова все боялись. Он обладал свойством внезапно появляться в самый неподходящий момент. Буевский, человек утонченный и наблюдательный, как-то сказал, посмеиваясь: "Даниил Андреевич - человек великой мудрости, но и ему свойственны человеческие слабости. Заметьте: он носит ботинки со скрипом!" Действительно, с тех пор все стали прислушиваться и, как только слышали скрип ботинок, прекращали разговоры.

Данила был посвящен во все дела Патриарха, но все тайны унес с собой. Есть легенда, что Патриарх встречался со Сталиным и исповедовал его. Семинарское прошлое Сталина и его своеобразное отношение к Церкви породили несколько подобных рассказов, которые передавались как легенды. Вот один из них. Маршал Василевский был сыном священника. Однажды на заседании военного совета Сталин спросил его: "Маршал, говорят, у вас отец священник?" - "Да, Иосиф Виссарионович, но я с ним не имею никаких отношений!" - "Это плохо. Сын должен заботиться о своем отце". - Последовал вздох облегчения, и с тех пор Василевский регулярно посылал своему отцу подкрепление в виде продовольственных посылок. Это было во время войны[2].

Так что, достоверен ли рассказ об исповеди - не могу сказать, хотя и не исключаю, что это могло быть. Мы тогда были очень дисциплинированны - лишнего не говорили и не спрашивали. Поэтому у меня нет даже самых малых данных, чтобы что-либо утверждать. Но легенды рождаются не на пустом месте. Существуют какие-то "поля", которые при определенном напряжении становятся как бы реальностью. Естественно, что параллельное сосуществование таких лиц, как Сталин и Патриарх Алексий рождало это напряжение. Был у меня в Риме знакомый старичок-священник, который про Сталина сказал: "Это человек рока".

Протопресвитер Николай Колчицкий

Отец Николай Колчицкий
Отец Николай Колчицкий
Николая Федоровича Колчицкого - несмотря на противоречивые о нем суждения - я вспоминаю с теплым чувством и с благодарностью. Это был выдающийся литург нашего времени. Судьба свела меня и с ним, и с его современниками, которые помнили его еще студентом Московской Духовной Академии. Он приехал учиться в Сергиев Посад, будучи уже женатым священником, что было и очень трудно, и необычно - это был большой подвиг. В 40-е годы он уже в сане протопресвитера был настоятелем Патриаршего собора.

Личностью он был сложной и незаурядной, отзывы о нем самые разные. У него был очень тяжелый характер и, кроме того, по должности он был под строгим контролем НКВД. Но при этом он прикрывал многих бездомных священников, вернувшихся из лагерей и ссылок, пристраивал их и еще умудрялся платить им деньги. В штате Патриаршего собора было всего два человека: протопресвитер и протодьякон, но ежедневно с ним сослужило несколько священников, а в родительские субботы их бывало до двадцати. Так все они, не имея регистрации, имели возможность стоять перед престолом и причащаться. И когда их в своем кругу спрашивали, платит ли он им что-то, отвечали: "Не обижает". И это притом, что существовала фининспекция и контроль был просто страшный, надо было отчитываться буквально за все. Подзовут священника: "Это что у вас на руке?" - "Четки". - "А сколько они стоят?" - "Пятьдесят копеек". - "А это что?" - "Ряса". - "А она сколько стоит?" - И так далее, и на все надо было дать ответ. А он умел обойти этот надзор - возможно, именно благодаря своим контактам.

Во всем же, что касается церковного служения, он был не просто безупречен, но мог служить примером. Священники, служившие с ним, говорили, что человек он страшный, но что перед престолом он совершенно переплавляется. У него был прекрасный голос, служил он истово, подолгу, вечером - так часов до двенадцати. Всегда читал массу записок, - ему их давали целую гору, а просфоры подносили в большом деревянном корыте. В родительские субботы, - а эти службы он особенно любил, - священники вынимали частицы всю ночь.


В те времена говорили, что в Москве два Николая: Кол-чицкий и Крутицкий. Между ними было что-то вроде соперничества. В отличие от митрополита Николая (Яруше-вича), бюрократом Колчицкий был плохим, бумажная работа была ему скучна. В то же время он говорил: "Когда "Дедушка" умер, пришел к нему Карпов и все бумаги забрал. А у меня ничего и нет, я все уже сдал". И показывал пустой ящик.

Парадокс был в том, что формально Колчицкий не был настоятелем Богоявленского собора. До него эту должность занимал о. Николай Богословский, потом его арестовали, и не было известно, жив он или нет. Тогда прихожане, посовещавшись, подали на имя Патриарха Сергия прошение о назначении Колчицкого, но тот так и не подписал его, и хотя все считали Колчицкого настоятелем, указа о его назначении не было. Это была тайна, которую хранили два-три человека. Этот факт знаменателен, поскольку Колчицкому ничего не стоило сделать себе и десяток указов.

У него был сильнейший диабет. Бывало, Патриарх участливо спрашивал его: "Ну, как самочувствие? Как сахар?" Он на это отвечал: "С сахаром мне нельзя, я все больше с вареньем". Тогда не очень знали, что это за болезнь. Выглядел он иногда ужасно: под глазами у него были желто-зеленые круги.

Ездил он всегда на маленьком 401-м "Москвиче", хотя у него были и ЗИМ, и "Победа". Он был очень тучен, и удивительно было, как он помещается в этой машинке, - притом, что у него там лежала еще и подушка. Шутили, что у "Москвича" откидывается крыша, и его туда загружают подъемным краном, а потом крышу захлопывают.

Бывало, вечером из Патриархии после приема, тяжелого дня приезжает он на Елоховку, в Патриарший собор. Входит в алтарь. У него желто-зеленый цвет лица, тяжелая одышка... Посмотрев по сторонам, говорит с раздражением: "Зина! Не тот ковер постелила!... Маня! Не туда подсвечник поставила!" - Все прячутся по углам. Он подходит к престолу, грузно опускается на одно колено, потом на оба, проходит в свой уголочек за шкафом, в котором ему и повернуться негде (а никаких других помещений у Церкви тогда не было), снимает с себя рясу, - дальше мы уже не знаем, потому что видим только рукав рясы и больше ничего; выходит оттуда в белом подряснике, тяжело дышит, идет на свое настоятельское место, из шкапчика вынимает один пузырек, потом - другой, что-то глотает (мы еще стоим по углам - на всякий случай), потом начинает читать молитвы. Кстати, его однокурсники по Академии вспоминали, что вечернюю студенческую молитву так как он не читал никто. И вот постепенно, минута за минутой, мы видим, как меняется цвет его лица, как его замечания становятся мягкими. И когда он выходит и своим великолепным голосом возглашает: "Слава Святей Единосущней и Животворящей Троице..." - это уже совершенно другой человек. После этого он уже мог служить три с половиной или четыре часа, потом еще минут 45 говорил проповедь и уезжал из собора около полуночи, чтобы успеть выпить чашку чая перед завтрашней литургией.

У Колчицкого было трое детей: дочь Галина и два сына: Галик (такое редкое имя) и Сергей. Галик был артистом Художественного театра. Как-то раз вызвали его к начальству и стали допрашивать: "Вы артист, член партии, но правда ли, что у вас отец священник?" Он отвечает: "Да, действительно, отец - настоятель Патриаршего собора. У него своя семья, у меня - своя. Мы живем независимо друг от друга". - "А как же вы праздники празднуете?" - "У меня праздники гражданские: Седьмое ноября, Первое мая, - а у отца религиозные: Рождество, Пасха; мы празднуем у себя, они ". - у себя". - "А Новый год вы вместе отмечаете?" - "Нет, - говорит, - я - у себя дома, а отец - в Кремле". А это как раз было время, когда в Патриархию стали присылать приглашения на праздники. Больше к нему с вопросами не приставали.

Вообще же на Новый год Колчицкий служил молебен -часов в 8 вечера. Потом бывала проповедь, беседа, чем-то еще он занимал время до полуночи, а ночью служил обедню. Кроме него, так больше никто не делал. Но когда его приглашали в Кремль, отказаться он не мог.

Невестка Колчицкого, Лидия Константиновна, жена младшего сына Сергея, была бессменным секретарем четырех патриархов - последовательно. Девичья фамилия ее - Попандопуло. В Патриархии, бывало, скажут: "Позовите Лиду!" Кто-нибудь передает: "Скажите Попандопуло, чтобы сюда притопало".

Патриарх очень ценил ее. "Ах, Лидочка, как жалко, что ты не мальчик, - говорил он, - всюду бы вместе ездили!" По тем временам, взять с собой в поездку женщину было нарушением правил этикета. Это теперь все можно.

Лида была красивой девушкой, и все иподьяконы считали для себя за честь проводить ее домой после службы. Но все было строго: даже руку никто ей не осмеливался пожать. Довел домой, поклонился - и все. Тогда дух рыцарства был особенно силен, и мы все считали себя Лидочкиными рыцарями.

Ее брак с Сергеем был недолог, - они довольно быстро расстались, что нас тогда всех удивило, хотя ясно было, что так и случится.

Я знал ее 56 лет. Она умерла 13 ноября 2001 г. Ее мать, Александра Порфирьевна Сергиенко, секретарь Патриарха Сергия, была похоронена на Даниловском кладбище. Согласно воле Лидии Константиновны, прах матери перезахоронили в Переделкине, где должны были похоронить и ее саму. При перезахоронении обнаружилось, что после пятидесяти лет скелет почти не тронут тлением.

Колчицкий, как я уже говорил, был тяжел в отношениях с людьми, и если кого не любил - то действительно не любил. Но жить давал. Так, например, когда архимандрит Сергий (Савельев), - эдакий московский Савонарола-обличитель, - стал клеймить его прямо с амвона в проповедях, и ему об этом доложили, он только пожал плечами: "Что же сделать?" Сергия переводили из храма в храм - он служил в храме Покрова на Лыщиковой горе, потом в храме Преображения в Богородском, потом, наконец, в храме Покрова в Медведкове, - но никаких более радикальных мер Колчицкий не допускал[3].

Помню, в тот день, когда меня рукоположили в дьякона, Колчицкий подвозил меня на машине. И дорогой говорил, не вопросительно, а утвердительно: "Да, о. Константин. Вы у нас теперь дьякон. Ходить будете в гражданском и стричься будете". - "Ну, по обстоятельствам!" - ответил я. Он знал, что я духовный сын о. Александра Воскресенского и опасался, не проявится ли во мне "дурная наследственность" - всегда ходить в рясе. Я действительно одевался по обстоятельствам. Долгое время стригся, а потом, когда уже был инспектором в Лавре, как-то случилось, что полгода не мог выбраться к парикмахеру. С тех пор и стал носить длинные волосы[4].

Я был одним из последних, кто посетил Колчицкого незадолго до кончины. Тогда, в 1961 г., я полгода исполнял обязанности настоятеля Патриаршего собора. Патриарх, уезжая, поручил мне эту должность, и сказал, что указ о моем назначении лежит в столе. Но мне этого указа так никто и не показал; настоятельство мое продолжалось с июля по ноябрь, а потом уже на постоянную должность был назначен митрополит Пимен. А тогда я ездил к Колчицкому на дачу советоваться по всем вопросам. Он был парализован, но наступила некоторая ремиссия и, когда я приехал к нему перед Преображением, он мне с грустью говорил: "Впереди праздник, я приеду. Кадить я смогу левой рукой (правая у него не действовала), но, вот держать свечу в правой руке я не смогу..."



[1] - Парийский много лет был псаломщиком, и говорил с заметной артикуляцией, энергично двигая губами. Он вообще был человек грубый, нетактичный. Когда я начал участвовать в богослужении и увидел службу "изнутри", меня очень заинтересовал богослужебный устав. Оказавшись в алтаре впервые в 18 лет, я воспринимал все очень живо и остро. С другой стороны, для меня многое было внове из того, что большинству было привычно. Будучи студентом, я изучал в Ленинке одну рукопись устава и меня эта тема увлекала. (Помню, в то время там, чтобы листать раритетные книги, выдавались специальные костяные палочки, рукой страницы касаться было нельзя.) Однажды я стал было рассказывать обо всем этом Патриарху - его вообще забавляли мои претензии. - но присутствовавший при этом Парийский резко меня прервал, сказав: "Да кому все это нужно!" Я сразу и сник - как одуванчик. Заниматься этой темой, правда, не перестал, но прежнего энтузиазма уже не было. А сейчас я понимаю, что именно это-то и надо было делать.

[2] - Я встречал эту историю в военных мемуарах, но слышал ее и от очевидцев. Дело в том, что я дружил с братом Василевского, полковником танковых войск. Дочь этого полковника вышла замуж за студента - будущего инженера-прибориста, а этот инженер впоследствии стал священником, моим воспитанником. Замечательный священник, о. Николай, огромного роста, и ребята у него такого же высокого роста, прямо русские богатыри. Так вот история гражданская и церковная тесно переплетаются.

[3] - О. Сергий (Савельев) тоже был интересный человек. Аскетическая наружность: высокий рост, крупные черты лица, большая борода и - погромные речи. Я читал в рукописи его книгу - там даже есть специальный термин: "елоховщина".

[4] - Правда, и борода привлекала внимание. Давно - это было еще, наверное, в пятидесятые годы - стоял я на автобусной остановке. Смотрю, возле меня крутится малыш. Серьезный такой. Обошел вокруг меня раз, два, изучающе заглядывая мне в лицо. А дело было зимой, на мне было пальто с поднятым барашковым воротником, и ему снизу видна была только моя борода, две дырки в носу и два глаза. Смотрел он на меня, смотрел, потом спрашивает с нескрываемым изумлением: "Дядя, а чем же вы ешьте!" Другой случай был: ехал я в поезде и там кто-то, увидев мою бороду, говорит: "Вон, Карл Маркс!" А какой-то ребенок тут же возражает: "Нет, это дедушка Ленин!"


http://www.pravoslavie.ru/put/051201102316



РНЛ работает благодаря вашим пожертвованиям.


Форма для пожертвования QIWI:

Вам выставят счет на ваш номер телефона, оплатить его можно будет в ближайшем терминале QIWI, деньги с телефона автоматически сниматься не будут, читайте инструкцию!

Мобильный телефон (пример: 9057772233)
Сумма руб. коп.

Инструкция об оплате (откроется в новом окне)

Форма для пожертвования Яндекс.Деньги:

Другие способы помощи

Наверх

 

Другие статьи этого автора

Другие статьи этого дня

Другие статьи по этой теме