Русская народная линия
информационно-аналитическая служба
Православие  Самодержавие  Народность

Час челяди

Карен  Свасьян, Литературная газета

21.12.2004

Беслан подвЈл черту.
Похоже, это было самое точное из всего сказанного за те дни. Россия вздрогнула, как, кажется, никогда ещЈ до этого. Ни даже в самые страшные свои годы. Не то чтобы детей не убивали в ней и раньше. Но так, как на этот раз, в тот день, - никогда. Собственно, убийство случилось в первый же день. На третий день дети и, милостью их, взрослые - родители, учителя, спасатели - воскресли в Жизнь Вечную.

Беслан подвЈл черту.
Не только под прошлым с его вот уже скоро двадцатилетие длящимся экзорцизмом а la russe, когда не демоны входили в свиней, а свиньи в демонов, в пополнение большевистского бесовства разгулом либералистического свинства, но и под будущим. Нельзя ошибиться грубее, резюмируя случившееся в знаке слов: дальше некуда.

Дальше - больше. Вопрос: что может быть больше массового убийства детей в первый школьный праздник? Ответ: ещЈ одно такое убийство. Потом ещЈ и ещЈ одно. Пока, наконец, это не станет привычным. Пока какой-нибудь ублюдок пера не заговорит снова о яркости сцен, где борцы за независимость гордой горной страны вынуждают детей пить мочу, прежде чем стрелять им в спину. Когда композитор Штокхаузен восхитился художественной яркостью взорванных башен Манхэттена, концертные агентства объявили ему бойкот, и ни один газетный гек даже не пикнул об ущемлении свободы слова. А всЈ ведь оттого, что Манхэттен взрывали подлые убийцы. В Беслане сложили голову, ну, конечно же, "воины" (этим словом назвала журналистка Политковская отребье, захватившее московский "Норд-Ост").
Вопрос: когда же всЈ это началось?
Был ли это немецкий летун-озорник, выруливший свою легкомоторную машину прямо в коммунистический санктуарий и создавший мягкий, "бархатный", прообраз будущего 11 сентября Америки? Любитель Руст едва ли догадывался о том, что за его спортивным самолЈтом увязалась целая эскадрилья мЈртвых асов люфтваффе: менее удачных отцов и дедов, смогших-таки на сей раз долететь до цели и взять реванш.
Но, может, инцидент оказался бы менее убийственным, не сядь машина на Красной площади, а протарань она Кремль! Тогда это было бы всЈ ещЈ в рамках жанра, всЈ ещЈ "подлым вражеским ударом", а не порчей.
Месту, откуда планировался и осуществлялся большой террор, приличествовало бы быть взорванным, но не подпасть посмеянию. Есть такая диспозиция обстоятельств, при которой лучше убить кого-то, чем указать ему на незастЈгнутую ширинку. СССР - сталинское "вечнее меди" - кончался анекдотом. Смехом сквозь смерть.
История России после 1917 года будет написана однажды как история двух безумий, из которых одно, государственно-коммунистическое, переросло в другое, уголовно-демократическое, а пружиной перехода был анекдот.
Эпиграфом (эпитафией) к этому второму нашему безумию можно было бы проставить слова, сказанные незадолго до смерти Сталиным членам Политбюро: "Вы слепцы, котята. Что же будет без меня - погибнет страна, потому что вы не можете распознать врагов". Ярость дряхлого тигра при виде царапающихся тигрят, которых он уже и не отличал от котят.
Жалкие котята в роли наследников тигра: им казалось, что, стуча ботинком по столу, можно напугать мир. Но мир не хотел больше бояться, мир хотел смеяться. Сначала сдержанно, с оглядкой, на всякий случай, потом - без удержу. Смех пошЈл горлом. Смеялись не потому, что перестали бояться, а потому, что то, чего боялись, стало смешным.
С ХрущЈва бессытная жестокость российской государственности уступает место периодическим приступам чисто отечественной дури, перемочь которую уже и нельзя было иначе как смехом. Сколько бы ни вычЈркивали Лысенко с его биологическим "дыр бул щыл" из истории сельского хозяйства, всЈ равно в истории дадаизма сметливый полтавчанин занял прочное место. Наследник Сталина, зацикленный на кукурузе, умещался в частушку.
ХрущЈв убил коммунизм, разморозив его, сделав его смешным, прикосновенным, лишив его трансцендентности. Если творение Сталина держалось на перманентном умерщвлении людей, то объяснить это можно было бы не политикой, а скорее магией: Сталин лишал жизни не как тиран и диктатор, а как (языческая) судьба, поражающая кого попало, даже преданнейших. Оттого роптать на него имело не больший смысл, чем на землетрясение или внезапную остановку сердца.
Чего он добивался, так это того, чтобы умерщвляемые им шли в смерть как в необходимость: без проклятий, без даже покорности, а с любовью: "я люблю тебя, смерть, и надеюсь, что это взаимно". Тогда, верные ему при жизни, они хранили бы ему верность и после смерти, позволяя использовать себя, скажем, как психогенно управляемые ресурсы для "бурных нескончаемых аплодисментов".
На этой церемониальной магии и держалась коммунистическая идея, которую так по-хлестаковски, а главное, против воли, слепо, сдуру профукал ХрущЈв. Путаник, затерявшийся в послесталинской бездорожице и принявший себя по ошибке за ГорбачЈва, хотя нет сомнения, что, при известном раскладе, он был бы гораздо более адекватным ГорбачЈвым, чем его поздний по времени оригинал. Разница между обоими перестройщиками - разница их жизненных миров.
ХрущЈв копошился ещЈ в монументальной тени Сталина. ГорбачЈв подкупал отсутствием вестибулярных расстройств. ХрущЈв, оставаясь советским, насаждал антисоветское. ГорбачЈв, став антисоветским, цеплялся за советское. ХрущЈв настолько был пленЈн ещЈ нашими художниками-халтурщиками, что пустил под бульдозер халтуру ненаших. ГорбачЈв мог уже дружить с Терминатором и рекламировать по немецкому телевидению пиццу.

Потом стал догорать день Брежнева: праздник логопеда, почувствовавшего вдруг свою государственную востребованность. По сути, не было никакого застоя, а была никем не замеченная перестройка, вялотекущая в Брежневе, зато быстро набравшая темп в отторжениях послебрежневских трансплантатов и кое-как адаптированная в ГорбачЈве.
ГорбачЈв - оспаривать это стал бы едва ли кто-нибудь ещЈ, кроме него самого, - не инициатор перестройки, а еЈ логорея, или, собственно, гласность. Он еЈ просто огласил. Ей понадобились повод, зацепка, "английская соль", и ничего лучшего она по тем условиям и не могла себе придумать. По той же логике, по которой не болезнь является причиной смерти, а смерть, чтобы умереть, подбирает себе болезнь как предлог.
Искать перестройку правильнее было бы с ХрущЈва, а датировать уже каким-нибудь застойным годом. Скажем, ленинским 1970-м, когда страна затряслась от смеха над своим отцом-основателем. Это было невероятно. Смешной Ленин - всЈ равно что смешной Чикатило. Над этим смеяться нельзя. Ведь для того и убивали сотнями, тысячами каждый день, чтобы не смеялись. Коммунизм - это совсем не смешно, а если смешно, то - не коммунизм. Достаточно было на мгновение перестать убивать, сделать передышку, чтобы всЈ разом покатилось к чЈрту.
Передышка - перестройка. Как всегда, хотели как лучше, а получилось как всегда.
Уход был на редкость бесцветным, в подражание строке: не взрыв, а всхлип. "Если мы уйдЈм, - грозился Троцкий, - мы так хлопнем дверью, что вся Европа содрогнЈтся". В августе 1991 года они не были способны просто прикрыть за собой дверь. Даже ХрущЈв впечатляет величием по сравнению с заморышами ГКЧП, а в Ельцине с его повадками отпиаренного кинг-конга или спившегося богатыря и вовсе улетучились последние пары государственной вменяемости.
Решающей оказывалась, однако, не профнегодность вождей, а коррозия аппарата. В какой-то момент власть (невесть откуда взявшиеся молодые люди вокруг ряженого демократа Ельцина) принялась с такой же лихостью раскручивать гайки, с какой они закручивались их дедами.
Власть - "хорошие мужики" - пристрастилась к митингам и тусовкам, народ готов был вот-вот полюбить своих избранников, "наших" Бориса Николаевича с Русланом Хасбулатовичем. Посередине затаил дыхание эквипотенциальный аппарат чиновников, всЈ ещЈ подчиняющихся, но не знающих толком кому.
Распад системы зависел от распада аппарата, а разложить аппарат можно было не иначе как путЈм его рационализации, равнения на европейские образцы. Тут и в самом деле не обошлось без шестидесятников, начитавшихся Макса Вебера и верящих, что в России возможен интеллигентный, очеловеченный Маркс, а стало быть, и гражданское общество, фундированное этикой профессионального призвания.
Не то чтобы они ошибались - в России возможно и не такое, - но начинать надо было бы тогда не с марксизма, а с замены православия кальвинизмом.
Шестидесятники, по оплошности порождЈнные ХрущЈвым, породили, в свою очередь, ГорбачЈва: путь от уютной философии московских кружков и кухонь, где позволено было оторачивать Маркса Альтюссером, а то и вовсе цитировать его на одном дыхании с Вебером и ТрЈльчем, вЈл к демонтажу, а после и развалу системы.
Русский Маркс, очеловечиваемый в плоской, как саксонский анекдот, этике протестантизма, стал разлагаться на глазах. Его надо было или совсем убирать, или вообще не трогать, как в случае запущенной карциномы. И уж ни в коем случае не напоминать ему о его молодости со всякими там рукописями и гегельянскими причмоками.
Шестидесятники не поняли одного: если Маркс вообще чего-нибудь стоил, то не иначе как в русской, ленинской, редакции, реализовавшей самое прибыльное в нЈм. Марксизм Ленина был лишь осознанной формой бессознательного ленинизма Маркса.

Окидывая взором короткий послесоветский период, трудно отделаться от впечатления некой хорошо продуманной бестолковости. Параллель с петровской перестройкой хоть и бросается в глаза, но больше как различие, чем как сходство. Власти - тогда и теперь - захотелось вдруг не просто людей, а граждан. "ХрусталЈв, граждан!"
Только ПЈтр начинал не по второму кругу, ПЈтр не плясал под дудку либералов, а сам при надобности дул в неЈ свои причуды. ПЈтр был непредсказуем: артист власти, подчинявшийся свирепым вывертам вдохновения, и если выигрывавший, то не там, где хотел, а где и не догадывался: скажем, хотел, чтобы "как у голландцев", а стало как ни у кого, или: хотел столицу, а получил русскую литературу. Мы тщетно стали бы отделываться от откуда-то взявшегося в голове вопроса: какой из Петербургов подлиннее: Петербург Петра или Петербург Андрея Белого?
Превращение в Ленинград было, несомненно, последней причудой этого самого фантастического из городов. Нынешние демократические хозяева, переименовавшие Ленинград обратно в Санкт-Петербург, продемонстрировали не только отсутствие вкуса и чувства реальности, но и абсолютную литературную бездарность: к Санкт-Петербургу этот город имеет не большее отношение, чем сталинский староста Калинин к резиденции прусских королей.
В этом-то и заключается специфика перестройки с последующим сыр-бором: эпоха реформ была, по сути, эпохой переименования вещей и сообразной им мимикрии. Надо в самом деле быть покинутым всеми демонами адекватных реакций, чтобы, сменив костюм и визитную карточку, а также пообтесавшись немного в Чикаго или Лэнгли, уверовать в свою неузнаваемость.
Если отвлечься от плакатных смыслов "перестройки", то можно будет оценить еЈ как основной факт советской жизни после смерти Сталина. ГорбачЈв лишь перевЈл еЈ с режима stand by (ожидания) на отключение.
По существу же не было вообще никакой перестройки, а были лишь акустические перемены: слух, измученный левитанскими интонациями, отдыхал на всех этих брокерах, рокерах, спикерах, префектах, мэрах, омбудсменах, губернаторах, сенаторах, реформаторах.
За сменой декораций и табличек неизменной оставалась, однако, движущая пружина петровской (она же первая и последняя) перестройки, в добольшевистском ли или уже послебольшевистском исполнении: догнать и перегнать. Догонялась сначала Европа: в духе. Потом Америка: по производству мяса и молока. Наконец Европа и Америка вместе: по части свобод и прав. (Вон бюргермейстер Берлина, гарант либеральных ценностей, открыто, а главное как политик бахвалится своим мужеложеством - а у нас!..)
Когда совсем ещЈ молодой человек, ну почти что "русский мальчик", только в карме не "Карамазовых", а "Судьбы барабанщика" (добарабаненной, кстати, где-то в Чикаго), берЈтся вывести страну из хозяйственного тупика и обещает уложиться в 500 дней, то это никакое не ребячество или слабоумие, а просто-напросто очередная "загадка русской души". В которой сходятся не противоположности, а противопоказанности: философ Бердяев, философствующий о последнем, не имея и понятия о предпоследнем; шахтЈр Стаханов, всегда только перевыполняющий, но никогда не выполняющий, и, last, not least, эсхатолог ХрущЈв с незабываемым: нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме.
Парадокс госслужащего: сила и эффективность государственного аппарата в России - не в его оптимальной функциональности, а в его абсолютной уязвимости. Чиновник в России хорош, не когда он просто выполняет свои обязанности, а когда он делает это в режиме повышенной опасности.

Чиновник в России всегда немножко чужероден, немножко оккупант, нечто среднее между чужаком и врагом. Как вышедшему из "Шинели" Гоголя, ему известны только два состояния: когда он унижен и когда он унижает.
Чиновник в России - это меньше всего функция, скорее - псевдоморфоз, может быть, некая остаточная аберрация татаро-монгольского ига, мимикрирующая под европейские поведенческие нормы. Справиться с ним, добиться от него ожидаемого, можно лишь сделав его уязвимым.
Чиновник в России должен не просто знать, что он смертен, а что он внезапно смертен, причЈм не биологически внезапно, как все, а как у Кафки... Короче, чиновник в России - это не максвеберовский санкт-бюрократ, а - судьба. Как судьба, он способен на невозможное: служить верой и правдой.
Мы ошибЈмся, назвав это страхом, и ошибЈмся вдвойне, назвав это нестрахом. Но если это всЈ-таки страх, то как ровный пульс, как расписание, часовой график, образ жизни. Ничего удивительного, если гарантией жизненности российского государственного аппарата могло быть всегда только memento mori (помни о смерти).
У сталинских министров, даже членов Политбюро, стоял наготове чемодан с бельЈм и дорожными необходимостями. На этом чемодане им надлежало отучиваться от вкуса и тяги к неадекватным телодвижениям. Чиновник с распакованным чемоданом знаменует в России конец сословия. Он готов (потенциально всегда, а актуально при возможности) на всЈ что угодно: этакая карамазовская вседозволенность в размахах, не снившихся Достоевскому. Уже с начала 90-х годов это стало бросаться в глаза.
После Беслана не видеть этого может разве что слепой или мошенник: России недостаЈт не свобод и прав (их здесь больше, чем во всех странах Западной Европы, порознь и вместе взятых), а чиновников, день которых начинался бы с оглядки на чемодан, потому что чемодан этот мог бы пригодиться им каждый день.
Нужно будет уяснить себе наконец буддистский коан: что же такое демократия по-русски. При условии, что вопрос будет не заболтан ответом, а отвечен как есть.
Из напрашивающихся вариантов выберем, как нам кажется, решающий: демократия по-русски - это государственно гарантируемая возможность совершать преступления без наказания.
Абсурд, по российским меркам настолько превосходящий воображение, что спасаться от него можно, пожалуй, только шуткой: виданное ли дело, чтобы власть в России не наказывала провинившуюся челядь!
Демократия по-русски - час челяди, опьянЈнной своей безнаказанностью.
Разница с 1917 годом впечатляет изяществом симметрии: тогда это была уголовщина, вытянувшаяся до государственности, теперь это стало государственностью, опустившейся до уголовщины. Если Брежнев в памятном анекдоте оказывался начальником лагеря (социалистического), то Ельцин - уже не в анекдоте - главный пахан.

Абстрактные интеллигентские мечтания ещЈ раз вывели Россию за черту абсурда: хотели гражданского общества - получили общество уголовное. Хотели протестантски вымуштрованных чиновников - получили крупное и мелкое ворьЈ. Хотели бизнеса - получили (такое вот энергичное словцо) кидняк.
В эйфории митингов и раскупоренных бутылок даже не подумали, что гражданское общество - это всЈ-таки общество, состоящее из граждан, и что граждане в России составляли во все времена дефицит. Давно было замечено, что русскому человеку легче быть святым, чем честным.
По этой же логике вещей ему легче быть человеком, даже всечеловеком, чем просто гражданином. Пробел гражданственности приходилось компенсировать государству, и оно делало это как могло.
В этом смысле идея насадить в России демократию была далеко не из числа тех, мимо которых мог бы равнодушно пройти психиатр; похоже, и здесь не обошлось без любимца вождей Лысенко, смогшего-таки повторить на людях то, что он с такой изобретательностью проделывал с овощами.
Результат оказался донельзя эффектным: никакой гражданственности, конечно же, не получили, зато государственность потеряли. Ибо то, что в сегодняшней России носит название властных структур, имеет к государственности не большее отношение, чем коэффициент интеллектуальности к уму.
ГорбачЈвский (и ельцинский) лозунг об инициативе на местах они восприняли как указание. И сразу же принялись разгадывать какой-то коварный подвох начальства.
Скоро выяснилось, однако, что никакого подвоха нет. Как нет и никакого начальства. Удав начальства обмяк перед интеллигентными кроликами, начитавшимися немецких и прочих книг и ещЈ раз, только теперь по собственному почину, захотевшими, чтобы "как в Голландии".
Демократия в России: обалдевший хозяин и захозяйничавший балда. У него уже начали убивать детей, в первый школьный день, а он всЈ ещЈ талдычит о свободе слова и правах человека. Я, мол, не согласен с тем, что вы говорите, но я отдам жизнь за ваше право сказать это. В самом деле? Вы бы лучше сказали, кто оплачивает это право. А заодно и другие...

Вот Запад, твердыню демократии, уже трясЈт от этих прав. Здесь додумались даже требовать прав для крыс, собак и свиней. А там, того гляди, парламенты примут конституционную поправку: право на свинство!
Что ж, только ленивый не станет здесь террористом, если, конечно, не станет прежде свиньЈй, потому что террорист в мире демократии работает в режиме наибольшего благоприятствования. Бороться с ним, разумеется, борются, но в рамках законности. Он вот кучно стреляет в наших детей, а мы ему грозим диктатурой закона. Представленного чиновниками, продажность которых выглядит чуть ли не единственным абсолютом в мире сплошных относительностей. Посетовал же неугомонный Басаев, что "дошЈл бы до Москвы, да денег не хватило".
Ну вот и доехали. Кажется, ещЈ ни один террорист не назначал вознаграждения за голову главы государства. То, что голова Путина оценена объявленным вне закона бандитом, есть чисто знаковый ход стирания границы между легитимностью власти и иллегитимностью террора. Похоже, Басаев больше годится на роль Моби Дика, чем Путин на роль Ахава.
Очевидно одно: если с властью можно вести себя так, значит это не власть, а симуляция власти.
Власть наказывает. Власть - это прежде всего неотвратимость наказания. В присутствии власти даже иное молчание может показаться слишком громким.
"Государь, - сказал однажды Людовику XVI маршал Ришелье, свидетель трЈх царствований, - при Людовике XIV не смели проронить ни слова; при Людовике XV говорили очень тихо; при Вашем же величестве говорят громко".
Вот и при Путине что-то раскричались. Даже пенсионер Бжезинский забрызгал из Америки слюной о "московском Муссолини". Кремль-де сжимает кулак. Но кулак мало сжать, кулаком надо ещЈ и ударить. Вот Муссолини им и ударял, да так, что в сицилийском Корлеоне шЈпотом разговаривали.
А здесь впечатление таково, будто за пять лет правления молодого энергичного президента не провинился ровным счЈтом ни один чиновник. Их вообще не наказывают. Их даже не снимают. Их - перемещают. А они наглеют. Ну и чего же стоит взведЈнный курок, если свело палец!
Неужели всЈ идет к концу, который, чтобы не стать концом, должен повторить начало? "Земля наша велика и обильна, но порядка в ней нет, приидите княжить и володеть нами".
Только вот как бы не пришлось, за отсутствием варягов, обратиться к чеченцам. Использовать сумму, назначенную за голову Масхадова, на его пиар и просить его взять в свои руки судьбу России. В надежде, что его-то уж не смутит готовность Гайдара и его команды отдать свои жизни за право журналиста Бабицкого наслаждаться зрелищностью отрезываемых солдатских голов. Единственным условием было бы: голова Басаева.

Карен СВАСЬЯН, доктор философских наук, БАЗЕЛЬ

15-21 декабря 2004 г.



РНЛ работает благодаря вашим пожертвованиям.


Форма для пожертвования QIWI:

Вам выставят счет на ваш номер телефона, оплатить его можно будет в ближайшем терминале QIWI, деньги с телефона автоматически сниматься не будут, читайте инструкцию!

Мобильный телефон (пример: 9057772233)
Сумма руб. коп.

Инструкция об оплате (откроется в новом окне)

Форма для пожертвования Яндекс.Деньги:

Другие способы помощи

Наверх

 

Другие статьи этого автора

 

Другие статьи этого дня

Другие статьи по этой теме