Русская народная линия
информационно-аналитическая служба
Православие  Самодержавие  Народность

РОСТОПЧИН И ФРАНЦУЗЫ

М.  Литов, Московский журнал

01.08.2003

И по сей день не прояснен вопрос, лежит ли вина за пожар Москвы 1812 года на тогдашнем московском генерал-губернаторе графе Ростопчине, как нет единодушия среди отвечающих на этот вопрос утвердительно: одни считают поступок графа варварским, другие - геройским. А между тем многие продолжают видеть в Ростопчине шута и мракобеса. Слова "сумасшедший Федька", сказанные Екатериной Великой под смех над его остротами, впоследствии стали восприниматься как ругательные.
О том, как легок и, пожалуй, светел был граф даже с непредсказуемым императором Павлом, рассказывает князь Вяземский в "Старой записной книжке". "Император, рассердившись на Англию, намеревается подписать манифест об объявлении ей войны, но, видя, что Ростопчину не по душе сия бумага, спрашивает: "Что ты готов сделать, чтобы я ее уничтожил?" - "А все, что будет угодно Вашему величеству, например, пропеть арию из итальянской оперы" <...> - "Ну так пой", - говорит Павел Петрович. И Ростопчин затягивает арию с разными фиоритурами и коленцами. Император подтягивает ему. После пения он раздирает манифест и отдает лоскутки Ростопчину".
До сих пор многие историки, литераторы и просто кое-что слышавшие люди полагают: если Ростопчин и писал книжки, они наверняка никакого внимания не заслуживают. Что, мол, взять с автора пресловутых "афишек", бойко осмеянных в нашей истории и литературе за их "квасной патриотизм" и густое подражание простонародному стилю? Но по-настоящему личность этого человека отражается именно в его мемуарах и художественной прозе, и нам еще предстоит осознать, что в лице Федора Васильевича Ростопчина мы имеем замечательного писателя.
В предисловии к вышедшему в 1992 году сборнику сочинений Ростопчина Г. Д. Овчинников вполне справедливо указывает: "Читая повесть ("Ох, французы!" - М. Л.), трудно представить, что она была написана в 1800-е годы, так мало в ней того, что составляет общую принадлежность современных ей литературных произведений... Повесть Ростопчина - одно из самых оригинальных произведений русской прозы 1800-х годов, и ее влияние на литературный процесс тех лет стало бы заметным, если бы она была издана в то время, когда была написана". Ростопчин преследовал более чем актуальную для его эпохи цель - вскрыть негативные последствия французского воспитания, к которому столь пристрастилась Россия в лице ее высших классов. Сюжет повести необычайно прост, и в этом смысле достаточно повторить, что она о плодах французского образования на российской почве, но ее сугубо русский колорит и сочный язык - это уже зародыши будущей прозы Лескова, Апухтина, Булгакова. Вот, например, из главы "Сватанье":
"Дядя, наевшись, напившись досыта, прилег на старое канапе и всхрапнул ровно час с четвертью; сна его ничто тревожить не могло: шум - оттого, что человек над ним читал третий том "Тысячи одной ночи"; мухи - их сгонял мальчик полотенцем.
Проснулся, засвистал, выпил пять чашек чаю, съел дыню, напудрил белую голову, надел кирасирский мундир, сырсаковый камзол, препоясал меч и отправился говорить за племянника к Степаниде Кузьминишне".
Создана повесть в конце 1806 года (отметим попутно, что Пушкин тогда еще, скорее всего, никаких творческих планов не вынашивал), а впервые опубликована лишь в 1842 году. Ее заметили и одобрили Белинский, Герцен, Греч, но читатели, похоже, остались глухи. Борьба с французским влиянием к той поре вроде бы уже успешно завершилась, другие же достоинства ростопчинского творения прошли мимо внимания публики, увлеченной новыми литературными и политическими страстями. А зря. Хорошо еще, что сама повесть заканчивается благополучно: Лука Андреич, воспитанник просвещенных французов, после целого ряда приключений -его, между прочим, и конь Визирь "нес и бил три версты, но не сбил" - все-таки женился на княжне, сватать которую и отправился выспавшийся дядя. "Высокие и смешные колпаки надевают на домашних, на дураков, на ленивых учеников и на обветшалых женихов", - заключает автор. Похоже, носить этот колпак и нам, ленивым, так до конца и не удосужившимся разобрать благодатные залежи столь уже старинной, но все еще ждущей своего часа отечественной литературы.
Остроумного и веселого графа всю жизнь, однако, преследовали разного рода драмы. Случались у него и карьерные огорчения. Обласканный Павлом, Ростопчин тем не менее трижды изгонялся им со службы, а в 1801 году за привязанность к уже покойному императору на целых 11 лет подвергся опале. Но куда больше бед в жизнь Ростопчина внесли французы, хотя здесь следует заметить, что тем самым они усилили напряжение творчества графа, став почти постоянной мишенью его сатиры. Он, негодовавший на их многочисленность и влияние в России, имел несчастье дожить до времени, когда те в качестве завоевателей вошли в белокаменную. Нашествие наполеоновских войск Ростопчин воспринял как личную трагедию - настолько личную, что в присутствии союзных англичан собственноручно сжег свое прекрасное имение Вороново, не желая, чтобы оно досталось наступавшему неприятелю. Англичане были потрясены: Наполеон Наполеоном, но зачем же пускать на ветер собственное добро! И с этими иностранцами граф обошелся с русской удалью, заставив их, как они ни сопротивлялись, участвовать в поджоге, что впоследствии подвигло комиссара Роберта Вильсона на такое признание: "Сия жертва доказывает ужасным образом, что в сем государстве души не унижаются при наступлении опасностей... Зажигатель эфесского храма доставил себе постыдное бессмертие: разрушение Воронова должно пребыть вечным памятником российского патриотизма".
Французы немало повредили и семейной жизни графа. Его жену Екатерину Петровну, урожденную Протасову, увлек в католицизм известный публицист и политический деятель Жозеф де-Местр, бывший в ту пору (начало XIX века) сардинским посланником в России. Обращение состоялось, конечно, не сразу, де-Местру пришлось изрядно потрудиться. Сочтя, что графиня вполне поддалась его обольщениям, он перепоручил ее еще более ловкому в таких делах аббату Адриену Сегюру, священнику французской церкви Святого Людовика, располагавшейся на Лубянке, неподалеку от купленного Ростопчиными дома. Аббат быстро втерся к ним в доверие, сумев обмануть даже бдительность самого графа, ненавистника французов. Он внушал Екатерине Петровне, что дело ее приобщения к "истинной вере" должно происходить в глубочайшей тайне и никому из домашних, а в особенности мужу, она не должна ничего рассказывать.
Странное было время. Вся Европа знала, что у иезуитов нет совести и что они великие плуты, отовсюду их изгнали, даже папа римский запретил "Общество Иисуса", императрица же Екатерина II приютила иезуитов в России, а воцарение Александра I принесло им практически полную свободу действий. Когда Ростопчин искал гувернера для своего сына, некий француз с обезоруживающей прямотой заявил, что не видит иного способа просветить юношу, кроме как окатоличить его. Но Ростопчина обезоружить было трудно. Еще во времена императора Павла он открыто поддержал митрополита римско-католических церквей России Сестренцевича, врага иезуитов, только благодаря опале Ростопчина и побежденного ими. Между тем Александра, сестра Екатерины Петровны, тяжело переживавшая утрату мужа, нашла утешение именно у последователей Игнатия Лойолы. Нетрудно представить, как те торжествовали, когда стала католичкой и сама Екатерина Петровна. Одновременно с ней перешли в католичество еще две ее сестры -княгиня Васильчина и графиня Протасова.
Екатерина Петровна записок после себя не оставила, но об ощущениях русской дамы высшего света пребывающей в лоне католической церкви, мы можем судить по мемуарам другой католички "из наших" -графини В. Н. Головиной. Писанные по-французски воспоминания представляют нам образ женщины, явно чувствующей себя иностранкой в родной стране Вся жизнь Головиной была посвящена Двору, который, однако, в ее изображении предстает средоточием низких интриг и непроходимой глупости. Единственное, что связывает графиню с Россией, - дружба с императрицей Елизаветой Алексеевной, начавшаяся еще в юные годы. Но императрица - хотя и немка, да от души полюбившая свое новое отечество, - недовольна переходом графини в католическую веру, и возникший между ними холод становится главной драмой жизни Головиной. Зато немало причин для восторгов она нашла во Франции, куда в конце концов окончательно переехала на жительство и где скончалась в 1821 году. Восхищение французской аристократией (правда, только "донаполеоновской") принимает у нее характер какого-то умоисступления.
Возможно, и Екатериной Петровной овладели подобные настроения, но нас здесь больше интересует ее муж. Когда графиня призналась ему в своем поступке, Федор Васильевич был потрясен до глубины души. Напрасно Г. Д. Овчинников в упоминавшемся предисловии пишет, что супруги "прожили вместе в полном согласии", ибо в действительности между графом и графиней произошел разрыв. Они не расстались, но религиозная пропасть между ними так и не изгладилась. И пока Екатерина Петровна щедро благотворительствовала московской католической общине, Федор Васильевич всеми силами боролся за то, чтобы ей не удалось увлечь за собой и детей (история эта, впрочем, достаточно известна, и мы в дальнейшем останавливаться на ней не будем). Внешне, правда, все оставалось по-прежнему. Ростопчин любил жену и не мог позволить себе обойтись с ней с той же решимостью, какую проявил, скажем, при поджоге Воронова.
Граф взялся за перо и сочинил "Мысли вслух на Красном Крыльце". Его герой Сила Андреевич Богатырев вещает с Красного Крыльца народу: "Приедет француз с виселицы, все его на перехват, а он еще ломается: говорит: либо принц, либо богач, за верность и веру пострадал, а он, собака, холоп, либо купчишка, либо подьячий, либо поп-расстрига, от страха убежал из своей земли. Поманерится недели две, да и пустится либо в торг, либо в воспитание, а иной и грамоте-то плохо знает". В Москве и некоторых других городах памфлет Ростопчина раскупили с замечательной быстротой, однако аристократия встретила его с прохладцей: высший свет не мог поверить, что граф, известный своей изящной образованностью, а по-французски говоривший и писавший получше иных французов, дошел до столь "вульгарных" выпадов против иноземцев. Но смириться с этим фактом офранцуженному обществу все же пришлось. Собственно говоря, большинство сочинений графа и было нацелено на осмеяние французов, по крайней мере тех из них, кого судьба занесла в Россию. К их числу принадлежал и Наполеон, о котором Сила Андреевич высказался так: "Мужичишка, в рекруты не годится, ни кожи, ни рожи, ни видения, раз ударить, так след простынет и дух вон".
Конечно, когда узнали об обращении Екатерины Петровны, у многих сложилось мнение, что Ростопчин попросту начал мстить иезуитам, католикам, да и вообще каждому подвернувшемуся под горячую руку галлу.
Незадолго до кончины графу довелось еще раз столкнуться с французами, только уже не в собственном отечестве, а во Франции, откуда целые их стаи продолжали отправляться в Россию. Император Александр, во время войны благоволивший к московскому генерал-губернатору, после победы над Наполеоном стал относиться к нему более чем сдержанно. Многие москвичи, раздосадованные утратой своего имущества в огне московского пожара, предъявляли теперь бывшему градоначальнику неумеренные претензии, считая его виновником своего бедствия. Овчинников приводит такое место из письма Н. М. Лонгинова (судя по всему, имеется в виду отец М. Н. Лонгинова, библиографа, историка литературы, автора книги "Новиков и московские мартинисты") от 12 февраля 1813 года, адресованного С. Р. Воронцову: "У Ростопчина нет ни одного друга в Москве, и там его каждый день клянут все. Даже народ ненавидит его теперь в такой степени, как был раньше им возбужден". Доведенный до отчаяния Федор Васильевич удалился во временную эмиграцию. Париж встретил его не без восторга - как северного варвара, некоего возродителя величавых античных деяний, как человека, простым поджогом Москвы решивший, по их мнению, исход наполеоновского нашествия на Россию. В толпе этих легкомысленных людей Ростопчин не терял ни присутствия духа, ни свойственного ему остроумия. Его узнавали на улицах, во время пеших прогулок останавливали, провоцировали на разговоры о якобы спаленной им русской столице. Граф отделывался чисто парижскими шутками. После отъезда из России он писал уже только по-французски. Во Франции и на французском языке появились его "Мои записки, написанные в десять минут, или Я сам без прикрас". Опубликованные в 1839 году, уже после смерти Ростопчина, они произвели в Европе сенсацию и тотчас были переведены на многие языки, в том числе и на русский. В этом сочинении граф о себе высказался следующим образом: "Я был упрям как мул, капризен как кокетка, весел как ребенок, ленив как сурок, деятелен как Бонапарт, - все как вздумается". О французах и прочих иноземцах на этот раз он промолчал, ограничившись разве что блистательным замечанием: "Мое великое счастье заключается в независимости от трех лиц, властвующих над Европой. Так как я достаточно богат, не у дел и довольно равнодушен к музыке, то мне нечего делить с Ротшильдом, Меттернихом и Россини".
Впрочем, на свой лад боролся граф с ненавистным ему французским засильем и в самом Париже. Когда в одном из парижских театров освистывали актера-дебютанта, Ростопчин подарил несчастному бурные аплодисменты. Изумленной публике Федор Васильевич разъяснил: "Боюсь, что как сгонят его со сцены, то он отправится к нам в учителя".




РНЛ работает благодаря вашим пожертвованиям.


Форма для пожертвования QIWI:

Вам выставят счет на ваш номер телефона, оплатить его можно будет в ближайшем терминале QIWI, деньги с телефона автоматически сниматься не будут, читайте инструкцию!

Мобильный телефон (пример: 9057772233)
Сумма руб. коп.

Инструкция об оплате (откроется в новом окне)

Форма для пожертвования Яндекс.Деньги:

Другие способы помощи

Наверх

 

Другие статьи этого автора

Другие статьи этого дня

Другие статьи по этой теме