Русская народная линия
информационно-аналитическая служба
Православие  Самодержавие  Народность

Религиозность Пушкина

Протоиерей  Иаков  Ктитарев, Московский журнал

01.06.1999

Религиозность Пушкина - глубина его духовной природы. К нему и можно и должно подойти с вопросом, во что верить и как жить. Его значение в этом отношении для характеристики русского художественного слова - огромно. Он стоит во главе той литературы, которая "никогда не замыкалась в сфере чисто художественных интересов, а всегда была кафедрой, с которой раздавалось учительное слово". К нему, быть может, наиболее приложимо мнение западноевропейской критики о русских писателях, старых высоких мастерах русского слова: "нас поражает эта серьезность русских во всем: они как будто не пишут, а священнодействуют, не пьют, а причащаются. Они постоянно в заколдованном кругу вопросов: "зачем" и "почему", выйти из которого зачастую не могут иначе, как с помощью креста или молитвы".
К такому поэту, как Пушкин, естественно подойти с религиозными запросами. Что он творил не только временного, интересного и важного в социальном, бытовом, эстетическом отношении, но и что оставил он миру вечного, непреходящего, какие законы и основы души человеческой он отобразил и в своей личности и в своем творчестве? В широких массах, не имеющих возможности проникать в глубь художественных созданий поэта, существует совершенно ошибочный взгляд, что Пушкин в своем творчестве не имеет никакого отношения к религии, а если известно о нем что-либо, то скорее отрицательное и легкомысленное. Правда, поэт в минуты понижения своей духовной напряженности и утонченности духовного зрения обронил несколько вольных стихотворений, заметок, анекдотов. Но в них ли Пушкин, в них ли его подлинный гений прозорливости духовной и его красоты творческой? Бывают минуты и целые периоды в жизни не только великих художников слова, но и кисти, и звуков, и форм, минуты слабости духа, торжества греховного в человеческой природе, какой-то искусительной охоты и посмеяться и пошутить над тем, что божественно прекрасно, бывают минуты кощунства и лукавства и обольщения у святых людей - и, может быть, у них еще сильнее и ужаснее, чем у "детей ничтожных мира", но жития их полны самобичевания и упреков за дерзновения и богохульство.
Величайшие образы евангельские горят перед человечеством влекущей и зовущей силой любить человека во грехе его; и мытарь, и грешница, и блудный сын, и разбойник на кресте - у всех у них всегда в глубине души горел святой огонь любви к Богу и человеку. И для нас, земных, эти образы начертаны в вечное руководство жизни. Не минуты их греха и потемнения нравственной природы, а восторги прозрения, высокие созерцания святыни - это есть их подлинное величие - источник нашей бодрости и утешения. Пушкин велик не в мелких прегрешениях плоти и духа, а в тех творениях, где подлинно горит божественный свет его поэтических озарений, и да простит ему Господь его слабости и падения, за которые он от всей полноты души платил раскаянием и жаждой примирения и прощения (стихотворение митрополиту Филарету).
"Я думаю, - замечает Смирнова в своих воспоминаниях, - что он серьезно верующий, но он про это никогда не говорит. Глинка рассказал мне, что он раз застал его с Евангелием в руках, причем Пушкин сказал ему: "Вот единственная книга в мире, - в ней все есть". Барант сообщает Смирновой после одного философского разговора с Пушкиным: "Я и не подозревал, что у него такой религиозный ум, что он так много размышлял над Евангелием". "Религия, - говорит сам Пушкин, - создала искусство и литературу, - все, что было великого с самой глубокой древности: все находится в зависимости от религиозного чувства. Без него не было бы ни философии, ни поэзии, ни нравственности". Незадолго до смерти он увидел в одной из зал Эрмитажа двух часовых, приставленных к "Распятию" Брюллова. "Не могу вам выразить, - сказал он Смирновой, - какое впечатление произвел на меня этот часовой; я подумал о римских солдатах, которые охраняли гроб и препятствовали верным ученикам приблизиться к Нему". Он был взволнован и по своей привычке начал ходить по комнате. Когда он уехал, Жуковский сказал: "Как Пушкин созрел и как развилось его религиозное чувство! Он несравненно более верующий, чем я".
Как мог Пушкин написать своего знаменитого "Пророка", которого так любил читать в собраниях Достоевский, голос которого звенел и потрясал при последних словах:

              Восстань, пророк, и виждь, и внемли,
              Исполнись волею Моей
              И, обходя моря и земли,
              Глаголом жги сердца людей!

Как можно при отсутствии или при неглубоком религиозном чувстве так проникновенно понять и в таких чеканных стихах воссоздать по VI главе книги пророка Исайи этот глубочайший библейский образ?
Какое мистическое постижение божественности поэтического творчества носил в своей патетически религиозной душе Пушкин, если он написал свое "верую" - в стихотворении "Поэт", и доселе дышащем правдой определения сущности поэта и его служения. Каким отшельническим величием учителя жизни, его одиночества, подобного одиночеству анахоретов, уходивших от мира и уносивших мир в своей душе, любя его и молясь за него и отзываясь на все его скорби и муки, дышат другие лирические произведения Пушкина ("Эхо", "Поэту")!
Печать глубочайшего религиозного понимания лежит на стихотворении "Отцы пустынники", - в этом поэтическом переложении великопостной молитвы св.Ефрема Сирина видна та умиляющая сила благодатных воздействий Церкви, о которой поэт говорит, что она его, падшего, свежит неведомою силой.
Достоевский на открытии памятника Пушкину в Москве дал почти целиком исповедническое истолкование внутреннего смысла всех основных поэм Пушкина: "Смирись, гордый человек... не вне тебя правда, а в тебе самом, найди себя в себе, подчини себя себе, овладей собой и узришь правду. Не в вещах эта правда, не вне тебя и не за морем где-нибудь, а прежде всего в твоем собственном труде над собой. Победишь себя в себе, усмиришь себя и станешь свободен, как никогда и не воображал себе".
В изображении Пушкина Татьяна - олицетворение нравственной силы, религиозного понимания долга. "Я другому отдана и буду век ему верна". Если бы она поступила и сказала иначе, это был бы не Пушкин. Очевидно, нравственное чутье Пушкина, его природная моральная красота вложила эти слова самоотвержения, как высшего религиозного закона, в уста любимого поэтом женского образа.
Подлинное величие Пушкина в изображении им красоты человеческого духа, в религиозном понимании жизни и в той бодрости духовной, которая излучается из его верующей души и говорит в его бессмертных творениях.




РНЛ работает благодаря вашим пожертвованиям.


Форма для пожертвования QIWI:

Вам выставят счет на ваш номер телефона, оплатить его можно будет в ближайшем терминале QIWI, деньги с телефона автоматически сниматься не будут, читайте инструкцию!

Мобильный телефон (пример: 9057772233)
Сумма руб. коп.

Инструкция об оплате (откроется в новом окне)

Форма для пожертвования Яндекс.Деньги:

Другие способы помощи

Наверх

 

Другие статьи этого автора

 

Другие статьи этого дня

Другие статьи по этой теме