Русская народная линия
информационно-аналитическая служба
Православие  Самодержавие  Народность

Нелидовский коридор

Геннадий  Сазонов, Русская народная линия

Русские герои / 11.05.2017


72-я Победа. Повесть …

  

СВЕТЛОЙ ПАМЯТИ ВСЕХ, КТО ВОЕВАЛ НА КАЛИНИНСКОМ  ФРОНТЕ     

 

 

                                                    1.

 

     В далеком уральском городе Серове, как и повсюду в градах и весях, шла чистка партии. Малышева она пока не коснулась, и ранним утром в субботу, по заведенному порядку, он спешил в горком, где служил шофером.

   - Ты что,  не в курсе? - остановил его вахтер на входе в здание. -Первого взяли!

     - Как взяли? - недоуменно произнес Малышев.

     - А так, взяли - и всё!

    Малышев как раз и возил первого секретаря горкома партии Архипова. Теперь шофер стоял в растерянности. Он потоптался с ноги на ногу.

    - Дай ключ от гаража, - попросил Малышев, -  посмотрю машину.

    - Чего её смотреть? - огорошил вахтер. - Топай домой, отдыхай.

   Малышев,  не ответив, вышел из горкома.  Почувствовал, как  учащенно забилось сердце.  В голову назойливо полезли худые мысли. «Может, завтра и меня заберут, -  уныло размышлял Семен. - А за что? Найдут за что! Если Архипов загремел, скажут, и водителя  надо прибрать, наверное, чего-нибудь знает. А что я знаю?  Окромя своей машины, ничего. Куда пошел Архипов, с кем, о чем говорил - не мое дело. Да и зачем мне знать?»

    Рассуждая  с собой, брел Семен Малышев по улицам Серова.  Погруженный в думы, он пропустил мимо, не ответил на приветствия двух знакомых, те  с опаской  посмотрели ему вслед.

       Дурные предчувствия Семена не оправдались относительно его самого. Но за месяц  с небольшим, пока  проводили партийную чистку,  всё  руководство горкома было арестовано. Малышева не тронули. В покое оставили также бухгалтера, уборщицу и одного из помощников Архипова.

    Дома, мать Елизавета Карповна, сказала Семену: «Бог отвел от тебя беду за страдания нашей семьи! Слава ему! Хоть бы благодарственный молебен заказать. Да где? Церкви все позакрывала  новая власть...».

     Сын  недавно вступил в партию, должен  соблюдать атеизм, потому к словам матери он  отнесся иронически. Просто, считал он, случай, просто  ему повезло! Все  же, имея чуткую  душу,  вспомнил:  всяких лишений потерпели они с мамашей.

    Смутно возникли очертания  деревни Яганово на вятской земле, где он родился в доме деда Лаврентия. Столь же  отдаленно, пожалуй, больше  со слов матери, чем из собственной памяти, забрезжил облик отца, именем  Григорий. Из царской армии он приехал в отцовскую избу в короткий  отпуск. Больше Сема уже никогда  не видел родителя. Но отпуск солдата  не прошел даром:  появилась на свет  сестренка Катя. Внуки  росли без отца, что раздражало деда.

   Суровый до жестокости,  Лаврентий промышлял выделкой коровьих и овечьих кож в оборудованной для того бане. По какой-то причине, но о ней он молчал, Лаврентий недолюбливал невестку. И не скрывал  неприязни к Елизавете, своим   видом как бы показывал:  свалились на мою  голову, нахлебники!   И то сказать, тащил дед на себе  еще младшего сына и двух дочерей. Предполагаемая потеря Григория, хотя извещения о том не было, ещё  более   усилила  неприязнь деда.

    И однажды, вспыхнув по поводу какой-то мелочи, дед выгнал невестку  вместе с внуками на улицу. Обиженные странники добрались до  соседнего  села, где у  Елизаветы  была знакомая одинокая вдова. Она их и приютила.

       Мысли  о хлебе насущном  терзали  Елизавету  днём и ночью.  Стучала во дворы зажиточных мужиков, брала любую работу, только  бы что-то получить. И дворы скотные чистила, и полы мыла, и белье стирала, утирая набегавшие  слезы.  Когда Сема  подрос и окончил три класса школы в селе, надумала она искать лучшую долю. Втроем переехали в Серов, где Елизавета пошла в дворники, ей предоставили отдельную комнатку.

    Быстро пролетало время, и вот сын уже помогал ей . Семен  после семилетки  батрачил  у подрядчика. Через год  с большим трудом   устроился рабочим на металлургический завод. Он был счастлив! Так бывает счастлив бездомный голодный человек, который обрёл-то, наконец,  кров и пищу. Кругом безработица свирепствовала, а у него место на заводе. Это что-то!

    Пареньку, видя его усердие,  предложили пойти на курсы шоферов, тут же, на металлургическом комбинате. Малышев дал согласие, поучился, получил права. Несколько лет крутил он баранку, пока не забрали в горком.

      И вдруг  эта чистка!

     Тревога не оставляла Малышева. Но все устроилось неожиданно и как нельзя лучше. Ему предложили пост  директора  отделения Глававтотранссбыта в Серове. В июне исполнялось  два года, как он занимал руководящую должность  и заочно учился в институте в Свердловске. В планах  директора  будущее представало только в радужном цвете. По заведенному им самим порядку, Малышев  в воскресное утро обязательно, хотя бы на час, приходил в Глававтотранссбыт. Проверял лично, вовремя ли выехали машины на линии (здесь был скользящий график,  работали даже в воскресенье),  а уж потом  спокойно  отдыхал целый день.

    Окна квартиры, где жили  Семен и  мать,  смотрели во двор школы,  эти две комнаты ему выделили после года директорства. Сестра Екатерина к тому времени уехала учиться в институт в Свердловск. На рассвете, пока еще не ушла  ночная прохлада,  Семен выскочил на спортивную площадку у школы, сделал пробежку, зарядку, дома принял холодный душ, выпил чашку чаю и пешком пошел на работу.

    И вышло что-то похожее, как тогда в горкоме партии.

    - Разве вы не слышали, Семен Григорьевич, - удивился вахтер на проходной, - немец начал войну? Вас уже спрашивали два раза.

    - Войну-у-у! -  протянул недоуменно Малышев. - Когда?

   -Ночью, сегодня ночью.

   Семен почувствовал противный холодок в затылке, и, прибавив шагу, почти бегом влетел в кабинет.  Там вовсю звонил телефон: «Семен Григорьевич, завтра, в 8 часов 30 минут, вы должны в полной готовности явиться в воинскую часть для отправки на фронт», - сообщили из военкомата. «На фронт? А кому передать дела?» - спросил Малышев, но в ответ услышал  гудки.

   Директор  спешно отозвал с отдыха замов, показал им шифрограмму, она  поступила из области, готовил  приказы, распоряжения. Между всей этой суетой  позвонил домой: «Мама, собери мне поесть с собой чего-нибудь, - попросил, -  завтра меня вызывают на фронт!» - и повесил трубку, ничего не объясняя.

    Когда  вечером  Семен вернулся, Елизавета Карповна   открыла  дверь и заплакала.

     - Да что  такое, -  причитала она, - пошла в магазин, а там хоть шаром покати. Вчера все было, а сегодня,  кроме хлеба, соли и консервов, ничего. Как дальше жить?

    - Война, мама, война! -  говорил Семен. -  Но ты не расстраивайся. Думаю, она будет недолго, и все образуется...

     - Я тебе никогда не говорила, - всхлипывая, вспомнила Елизавета Карповна. - Твой отец, Григорий Лаврентьевич, погиб на  империлястической под Ковно. Его убили в атаке. Извещения о смерти мы не получали  -  не знаю, почему. Как погиб Гриша, мне  рассказал его однополчанин Сергей, из той же деревни Яганово. Он вместе с твоим отцом шёл в атаку. Самого  его тоже ранили, пришел домой покалеченным...

     Мать опять заплакала.

   Семен успокаивал  её, как мог.

   - Не  хочу я, чтобы и ты, как Гриша, погиб, - обронила  Елизавета Карповна. -  Возьми вот образок Спасителя, надень, он тебя будет хранить. Не противься, да и не говори никому, знаю, что тебя нельзя носить образок, но ради меня возьми...

  И мать надела ему на шею образок.

    Утром 23 июня 1941 года, на второй день войны, Малышев уже был в расположении воинской части, здесь же, в Серове. Его назначили начальником ГСМ (горючесмазочных материалов) артиллерийского полка. Полк готовился к отбытию на фронт. Через день, под вечер,  всех, вчера еще гражданских лиц, расставили строем и вручили медальоны. Семену особенно стало неприятно и тревожно, когда он взял в ладонь медальон, в котором хранился его домашний адрес на случай смерти. Сразу же вспомнил слова матери и её слезы, и у самого чуть ли не навернулись слезы на глазах.

    Три дня командир Кутенко отвел на погрузку  боевой техники и имущества в железнодорожный эшелон. 27 июня все было размещено на платформах, личный состав -  в телушках. В ночь выехали в сторону Москвы. Полк входил в резерв Главного командования и был отнесен к 29-й  армии Центрального фронта.

      Перед отъездом, вечером, Малышев, выполняя просьбу товарищей,  спросил Кутенко: «Товарищ полковник, когда нам выдадут личное оружие?» Полковник Александр Иванович Кутенко,  круглолицый,   светловолосый крепыш лет тридцати на вид, чуть заметно усмехнулся, но строго, с оттенком иронии, сказал: «Зачем оно вам, старший лейтенант  Малышев? Ворон, что ли,  стрелять по дороге? Вот когда к делу приступим, тогда и получите!»

     Так личного оружия никто и не имел: солдаты - винтовок, офицеры - пистолетов

                                                    2.

    То, что эшелон идёт на фронт, в теплушках почувствовали, когда Москва была далеко позади. Все чаще немецкие  самолеты с  черными жирными  крестами на крыльях кружили над составом с Урала, лениво сбрасывали бомбы,  с воём и гулом они  долетали до земли, взрывались, поднимая столбы пыли и комья дерна  на железнодорожных откосах. Ближе к фронту  всё-таки днем старались  не ехать. Пережидали  где-нибудь.  На маленьких станциях рабочие и мобилизованные из населения успели  вырыть специальные  укрытия:  туда загоняли воинский  эшелон вместе с локомотивом,  забрасывали  их сверху нарубленными ольховыми ветками, так что с самолета  трудно было различить состав. Ну,  а  с наступлением темноты паровоз выводил платформы и вагоны из укрытия и начинал гнать на всех парах.

    В пасмурное утро начала июля, откатив дверь теплушки, Малышев прочитал покосившуюся надпись черными буквами на белом: «Ст. Смоленск-Товарная», табличка была прикреплена на старинном здании из темно-красного кирпича.  «Приехали! - крикнул он, оборачиваясь к товарищам в  вагон.  - Девки встречают на станции Смоленск, выходи». Никто  не спешил, мужики понимали, что старший  лейтенант  шутит.

    Но это был на самом деле Смоленск. Слева и справа, на всех путях, насколько их мог охватить взгляд, стояли воинские эшелоны с людьми и техникой. Людской говор сливался в гул, иногда слышались крики, резкие команды. Светились огоньки папирос и самокруток, в воздухе был запах костра.

    Солдаты из уральского эшелона высыпали на междупутье, а с другой стороны подпирал  откос. Неожиданно зарокотал самолет, от леса отделилась точка, она быстро росла. Не было сомнения:  приближался немецкий самолет. Кто-то  из наших солдат  открыл по нему стрельбу из крупнокалиберного пулемёта. «Ложись под вагоны!» -  заорал во всю глотку командир роты Павел Иванов. Его приказ  опоздал, уже началась паника, поскольку самолет, поравнявшись с уральским эшелоном, стал  поливать с бортов  беспрерывным огнем. Кто-то побежал в лес, кто-то -  по междупутью, кто-то старался забраться  в теплушку, кто-то под вагоны...

     Малышев, как бы машинально,  нырнул под колесную пару, и почти тут же  по концам шпал и по откосу с противным шипением протанцевали пули. «Тьфу - ты!» - Семен вытер холодный пот со лба.

    Самолет  улетел так же неожиданно, как и  прилетел, обозначив для уральцев своим появлением первое боевое крещение. Три солдата из полка были убиты.  Их похоронили неподалеку,  на горочке, за железнодорожными путями.

    Часа через три после налета состав перегнали на станцию Красный Бор, в нескольких километрах от Смоленска. Поступил приказ: «Выгружайся!» Загремели борта платформ, загудели моторы тяжелых двигателей, весь эшелон ожил, как потревоженный муравейник. «Вот теперь  начнется житуха! -  обронил Семен, подходя к земляку из Серова Осипу Васюкову, тот был старшим пулеметчиком роты. - Слышь, Ося, ты давай не теряйся. И я тоже не теряюсь. Вместе держаться  лучше!» «Не волнуйся, начальник, - Осип шутил, хотя у него был усталый вид,  осунувшееся лицо. - Никуда не денусь. Можешь  на меня  рассчитывать. Серовские ребята - не х...вские...» Малышев рассмеялся.

    Колонна двинулась по минскому шоссе в сторону Витебска. Самолеты фашистов продолжали  налеты, выводили из строя то одну пушку, то другую. Технику невозможно было подготовить к бою. На 224-м  километре от Москвы, под Вязьмой, полку  наконец-то  выдали личное оружие, пополнили боеприпасы. Самое время  остановиться, окопаться, вступить в схватку с фашистами, чего так хотели уральцы.

      Но лавина отступления  мощной  штормовой  волной  накрыла полк и понесла его в  страшном потоке назад, на восток. Паника охватила отчасти  и   командование 29-й  армии: в соединениях толком не знали, где штаб армии, между подразделениями плохо работала связь, командиры полков слабо ориентировались, куда  следовать. В  беспорядке отступления военные смешались с  населением, сорванным с родных мест, - дети, женщины, старики, солдаты, офицеры... Голодные, изможденные,  брели  они в сторону Москвы, на обочинах стонали раненные и искалеченные, но их не всегда брали с собой, не говоря уже о том, что не успевали похоронить убитых.

    И над всем этим безмерным горем, над этой длинной очередью людей в неизвестность  стоял беспрерывный гул фашистских самолетов, противный вой бомб, зловеще кружила Смерть...

    Малышев уже потерял из виду Осипа Васюкова, затерявшегося среди гражданских, да и других  товарищей по полку не видел вокруг. Отделение ГСМ, которым он командовал, шло сзади.  На свой страх и риск  Семен, воспользовавшись паузой между фашистскими бомбежками,  свернул с шоссе  и, пройдя  по лесу, оказался на малой грунтовой дороге, она шла параллельно большаку. Здесь тоже хватало техники и людей, но не в таких масштабах, как на минском шоссе. Приглядевшись, старший лейтенант заметил брошенную машину, это был «ГАЗ-АА», называемый в просторечье полуторкой. Около неё и в кабине никого не было.  Малышев приказал своему отделению: «Отдых!».

    Семен подошёл к машине, ступил на колесо, заглянул в кузов. Там лежали деревянные ящики с надписями  черными буквами: «химимущество». Ключ зажигания торчал в замке, Малышев попробовал завести, машина не заводилась. Он поднял капот  и довольно быстро нашел  причину неисправности - засорилась подача горючего. Устранил её,  полуторка затарахтела. Тут же откуда-то, наверное, из кустов, подбежали солдаты неизвестной части, их было семь человек. «Молодец! - похлопал  Малышева по плечу один из них, старшина.  - Выруливай на дорогу!»  Они забрались в кузов, туда же село и отделение ГСМ.

 Семен взялся  за руль и поехал.

     Продвигаться на машине, когда тракт забит людьми и транспортом, было не легче, чем пешком. Ехали, понятное дело, с приключениями.  Все же Малышев довел полуторку до Соловьевской переправы под Ярцевом.

     Переправа  имела  стратегическое значение,  самолеты и артиллерия врага держали её  на прицеле. Через речку Воп на ту сторону можно было перебраться только по резиновому  мосту. Вода в речке, что особенно поразило Семена, была красной от крови наших людей, это вызывало в душе злость и ярость. На вторые сутки, ночью, когда немцы меньше бомбили, полуторка переправилась через речку. У деревни Жилино, не доезжая до Вязьмы, машину остановил наш военный патруль и  предложил поставить ее в укрытие.

   Утром, в строю, Семен увидел стоящего в стороне  своего замполка  по технической части майора Санникова, и, не помня себя от радости, бросился к нему.  «Товарищ майор, товарищ майор!» - только и твердил Семен, как будто забыл все другие слова. Санников широко улыбнулся, протянул руку: «Рад,  Малышев, рад! Все в порядке. Наши собираются». Майор был прав. Около двухсот бойцов и офицеров полка, кто какими путями, подтянулись к деревне Жилино. Среди них был цел и невредим и Осип Васюков, ему Семен обрадовался не меньше, чем Санникову.  Правда, без техники, без оружия.  Даже землянку выкопать и выстлать  бревенчатый накат  не было инструмента - лопат, ломов, пил и топоров. Санников всех успокаивал, чтобы не роптали. И, действительно, на третьи сутки полк получил оружие, боевую технику и все остальное, что необходимо. Через две недели полк был готов к бою. В конце июля 1941 года командир  Кутенко получил приказ: занять  огневые рубежи в районе города Ельня.

                                                   3.

    Бочки с бензином и горючесмазочными материалами, загруженные в кузов, на ухабах стукались друг о друга, издавая глухие непродолжительные звуки. Две машины, в кабине одной был Малышев, шли в Ельню. За поворотом проселочной дороги их остановил  полковой регулировщик.

   «Разворачивайся на Ржев!» -  прокричал он.

   Малышев вышел из кабины.

   «Что такое? У меня приказ на  Ельню», - он достал из кармана гимнастерки  бумагу из  штаба.

   «Устарел уже, - регулировщик показал другой приказ. - Давай двигай  на Федоровский тракт...»

    Малышев достал карту. Федоровский тракт вел в город Зубцов. Из данных разведки Семен знал, что несколько дней назад Зубцов взяли немцы. Куда же ехать - прямо им в лапы? Что-то непонятное. Развернувшись и отъехав назад настолько, что регулировщика  не было видно, Семен решил подождать, он знал: скоро должна следовать машина майора Санникова. И  на самом деле,  «козелок» замполка  пылил по проселку. Старший лейтенант проголосовал рукой. Майор вышел к нему. Малышев высказал  опасения насчет Зубцова. Александр Иванович отвел начальника ГСМ  в сторону, на обочину. «Видишь, Семен, опыта у нас пока никакого, а немцы всю Европу раком поставили. Так  что,  когда сомневаешься, это неплохо, надо действовать наверняка. В  Зубцове,  я тебя заверяю,  стоят наши. Там  ребята, после того  как  выбили немцев, кинулись  на завод -  спирт не был вывезен, ну и на радостях  за взятие Зубцова  выпили крепко. Немцы узнали про то,  опять  пошли атакой,  взяли город. Ночью их пришлось с большими потерями выбивать. Сколько там потеряли людей! На войне нельзя быть беспечным». «Понятно, товарищ майор, поворачиваю на Ржев», - взял под козырек Малышев.

    Федоровский тракт шел  вдоль передовой. Днем оттуда до водителей машин долетали раскаты, похожие на раскаты грома, а ночью над горизонтом стояло огромное зарево, очертания его причудливо менялись, напоминая  то северное сияние, то  пожар. К вечеру следующего дня полк прибыл в район  Ржева, в пределы  Калининского фронта, им  командовал генерал Иван  Степанович Конев, недавно сюда назначенный. Родом он  из вологодской земли, простой в общении, был комиссаром в гражданскую войну.  С  Иваном Коневым  Главное командование связывало реализацию стратегических задач на Калининском фронте. Уральский полк получил боевое задание: прорвать оборону немцев под Ржевом, углубиться в тыл и  освободить  деревню Рябинка.

   Операцию готовили  с  предосторожностями, нельзя  допустить, чтобы информация о ней попала к фашистам. В полночь по тревоге  подняли  все службы полка. В соединении с другими уральцы пошли на  прорыв вражеского кольца. Фашисты не ожидали мощного ночного натиска русских,  в панике стали отступать, бросая машины, пушки, танки, боеприпасы, продовольственные запасы. Наши батареи, отстреляв по одной позиции, быстро переходили в другое место, и оттуда опять  открывали огонь. Малышев едва успевал на своей машине подвозить  снаряды к пушкам. «Не жалей, Семен,  снарядов, - торопил его командир артиллерийского расчета  Елохов. -  Давай больше, угостим фрицев! А  тебе  вон подарок за это, у немцев нашли...» И командир  передал ящик с ручкой.  Семен кинул его в кузов, а уж потом,  после боя,  рассмотрел: там   оказался отличный набор всяких инструментов.

    Одновременно с прорывом части Красной Армии  отодвигали оборону немцев на флангах, а полк Кутенко в режиме атаки  пошел в наступление,  продвинулся  на 12 километров вперед, занял  с малыми  потерями  деревню Рябинка. В  ту штурмовую ночь, еще за несколько недель  до контрнаступления  нашей армии под Москвой, уральский полк и другие соединения Калининского фронта показали:  русский солдат, несмотря на позор вынужденного временного  отступления, не деморализован, не сломлен духовно, а готов  и способен громить жестокого врага, жертвуя всем, даже жизнью.

     Жизнью-то - в первую очередь! Командир роты Иван Кудерин (из соседнего полка), когда вышли  к деревне Русино, оценил обстановку и понял:  нельзя её освободить, пока  действует  укрепленный дзот, из его амбразуры  фашисты поливали округу из крупнокалиберных пулеметов. Дзот стоял  на холме, при входе в деревню. Забрезжил рассвет, и немцы, различив русских, открыли  стрельбу.  «Я туда подползу, - сказал Иван товарищам, натягивая на бушлат  белый халат, - попробую накрыть  гранатой. Если захлебнутся, поднимайтесь сразу...»

      Иван пополз, окуная лицо в снег, когда становилось жарко, полз, приближаясь к черному зеву дзота.

     Уже он был близко, уже видел  горячие рыла пулеметов, уже  зажал в ладони две гранаты,  приподнялся и размахнулся.  Гранаты полетели.  В тот же миг  что-то вонзилось ему в  руку - пуля пробила кисть, струя крови брызнула на снег, скуластое  лицо Кудерина  перекосила боль.  Фашисты, похоже,  обнаружили  Ивана в бинокль и стреляли по нему.  Но и гранаты, брошенные им, сработали:  взрыв взметнул снег и землю возле амбразуры. Иван оторвал кусок от халата, кое-как забинтовал руку, ждал, что будет дальше.

    После взрыва,  следуя приказу  ротного, наши  солдаты поднялись и цепью побежали в атаку. Вдруг  из амбразуры  остервенело залаял  пулемет, несколько атакующих упали, а за ними на снег легла и вся цепь. Жар охватил Ивана, обида и злость закрутили в груди, он тупо посмотрел на черную амбразуру, до которой было  десяток-другой метров, и, прижав к боку правую руку, пополз вперед. С каждым метром продвижения Иван все больше укреплялся в своём решении, странно, но на душе стало легко, почему-то отступил страх смерти, будто какой-то голос говорил, что он никогда не умрет. Кудерин чуть изменил маршрут, взял в сторону зигзагом, так что его не видели из дзота. Перед амбразурой Иван встал, расстегнул  бушлат  и, как в детстве, когда бросался с ледяной горки, с криком «Смерть фашистам!» лег сразу на два дула. Пулеметы щелкнули несколько раз, а потом горячая кровь Ивана залила стволы, дзот замолчал. Цепь вскочила, с криками ринулась за ротным. В упорном бою, который шел около трех  часов, немцев  выбили  из Русина и оттеснили  дальше в сторону  Ржева.

    Спустя год  Кудерину посмертно присвоили  звание Героя Советского Союза.

    Но уже сразу, в тот же день, слух  о поступке Ивана облетел  фронт, солдаты и офицеры передавали рассказ о нем  из уст в уста. И всякий сознавал:  рано или поздно  и он должен принести себя в жертву Родине, если того потребуют обстоятельства. Но предвидеть такие  обстоятельства было невозможно даже на завтрашний день.

   В  ночном рейде наши войска захватили не только  боевые трофеи, но и пленили немало немцев. В землянке, куда заглянул Малышев, шёл допрос одного из таких захваченных.

   «Верно ли, что солдаты и офицеры давали Гитлеру письменную присягу не сойти с места под Ржевом?» - спросил переводчик.

   «Так точно! - отвечал пленный. - Каждый ставил личную подпись под такой присягой, их отправляли в Берлин».

     Семену стало не по себе.   Подумать только - «ни с места»!  Как будто для Гитлера исконно русская тверская земля - личная  собственность. «Ну,  мы вам покажем - «ни с места!» - закипал  в душе   Семен. Он, конечно,  не знал, что необычная присяга, впервые введенная Гитлером в его армии, была вынужденной мерой: немцам любой ценой надо было удержать ржевский плацдарм, это давало возможность готовить удар за ударом по Москве. Перед нашей армией  стояла задача  - выбить отсюда врага. Ожесточенные усилия с обеих сторон нарастали. В страшном котле гибло и мирное население.

    Фашисты свирепствовали  в селах. В деревне  Леоново, обвинив жителей в связях с партизанами, каратели загнали  детей, стариков, женщин в землянки, а дома подожгли. В разгар пожара всех людей вывели из землянок, положили на снег  и из автоматов начали расстреливать лежачих. В живых никого не осталось. Для мирных жителей, опять же якобы за связь с партизанами, на окраине Ржева новые хозяева  огородили концлагерь, сюда изо дня в день  привозили захваченных в селах и деревнях.  Это был первый концлагерь, устроенный  фашистами на  занятой территории СССР.

    В ответ на ночной рейд нашей армии немцы усилили налеты авиации. И старались, если  Красная армия  получала  какой-то успех, подавить его с воздуха. Не доезжая до деревни Павлиново, уральский полк занял позиции в лесу. Рядом по дороге двигалось немецкое соединение. Артиллерийские расчеты практически в упор начали расстреливать  вражескую колонну, под воздушными волнами  взрывов взлетали вверх машины, пушки, походные кухни. Старший техник Малышев обеспечивал подвоз снарядов. Каждый снаряд весил 43 килограмма,  а там, где машина не проходила, таскали снаряды на себе. Теперь же, когда Семен собственными глазами видел, как артиллеристы громили  колонну, снаряды казались легче пушинки. Откуда только бралась сила  в руках и спине!

    Вскоре  в небе загудели фашистские самолеты. «Откатывай пушки, укрывай, маскируй, - торопил  командир полка Кутенко. - Давай, ребята, давай  живей!».

    Всё пришло в движение. Но самолеты уже пикировали. Семен видел, как их полковой повар Дмитрий Тараненко спешно собирал полковую кухню. «Надо бы ему помочь», - подумал Малышев  и уже приготовился побежать к Дмитрию. Вдруг вой, грохот - прямое попадание бомбы на куски разнесло полевую кухню, в нескольких метрах лежал Тараненко, его разорвало пополам. Семена непроизвольно затошнило от увиденного, он что-то закричал, попятился в глубь леса. А когда пришел в себя, открутил фляжку, глотнул спирта.

    Как сталь накаляется на огне горна, так накалялась схватка Красной Армии с фашистами на рубеже между селами Ножкино и Кокошкино, там, где в Волгу впадает небольшая речка Симка. Здесь наши войска готовили прорыв через Волгу и штурм Ржева.  Немцы понимали, что  небольшой участок нельзя упустить.  Несколько  раз он переходил из рук в руки. Бои не затихали даже ночами. Казалось, сама земля уже скоро не выдержит  огневой нагрузки, как будто её взяли за край и трясли с такой силой, что с нее все летело - камни, деревья, дома...

   Люди, как ни странно, выдерживали. Им беспрерывно подвозили боеприпасы, продовольствие.

    Сюда вела одна «ниточка». В  городе Андреаполе, пока его не заняли немцы, располагался  дивизионный обменный пункт, откуда доставляли все необходимое для фронта. Путь шел до города Нелидово, а оттуда -  в район Ржева. В обиходе эту «ниточку» называли «Нелидовский коридор». Мужики ругали  коридор: «Бог создал небо и землю, - злословили они, - а черт -  калининские дороги...».

    Но ездили - куда денешься!

     Ездил постоянно по коридору  и Малышев. Ближе к Нелидову - местность болотистая, снег подтаивал, с дороги не свернешь. Под началом Семена  - три машины «ЗИС» на резиновом ходу, под завязку нагруженные снарядами. Слева и справа - чахлый лесок, топи. Вдруг над дорогой  появился немецкий разведчик «Фокке-Вульф», с бронированным днищем, такой и из крупнокалиберного пулемета не пробьешь. «У, зараза! - погрозил кулаком Малышев. - Только тебя и не хватало». «До леса бы дотянуть, - тоскливо выдохнул Осип Васюков, он подучился на водителя и служил  в напарниках у  Малышева. - Недалеко уже. Там под деревьями  укрылись бы!»

    Разведчик  пролетел над машинами  так низко, что сквозь надвижной иллюминатор была видна самодовольная  красная рожа пилота. Семен ещё раз погрозил немецкому пилоту. «Теперь жди подарка», -  сказал он  и  крепко выругался. К счастью, до леса они успели доехать. Малышев приказал расставить машины на 300-400 метров друг от друга, под самыми высокими елками. А ели здесь росли очень высокие, под пятьдесят метров. Сделали нехитрую маскировку. А сами ушли дальше вглубь, проваливаясь в снег,  в небольшие оттаявшие болотца. Они слышали, как прилетевший немец  сбрасывал  бомбы, а потом всё затихло.

   Вышли назад промокшие, вылили воду из валенок. Машины были целы. Поехали дальше. Но на другой день опять подверглись налету. Видимо, немцы жаждали перекрыть Нелидовский коридор, чтобы ослабить подготовку к штурму Ржева.

    Враги осуществили свой замысел. На западе они заняли часть Нелидовского коридора. Уральский полк под городом Белым фактически оказался в окружении. Командир Кутенко выстроил личный состав, объяснил положение. «Дадим последнюю музыку!» - приказал он. По вражеским точкам, переданным разведкой, выпустили все оставшиеся снаряды. После этого боевую технику оставили в лесу, замаскировали, замки с пушек сняли и зарыли в землю. Кутенко принял решение вести личный состав в район Владимирского тупика, оттуда организованным порядком прорвать немецкий фронт и выйти к своим.

     Переход был назначен на 1 час ночи 9 июля 1942 года.

                                                      4.

    Откуда немцы узнали про замысел  Кутенко,  сказать трудно. Но то, что узнали, - однозначно. Когда полк вышел на намеченный участок прорыва фронта, на головы бойцов обрушился шквальный огонь: рвались снаряды от пушек, мины, осыпал град пуль. Падали убитые, стонали раненые. Малышева тоже чем-то обожгло, он потерял сознание.

    Когда Семен очнулся, он увидел, что лежит среди трупов однополчан. Болела шея, он провел по ней ладонью -  на руке кровь, из носа текла кровь. С трудом он пополз, плохо соображая, куда. Постепенно сознание вернулось к Семену, он обрадовался, что не ранен - пуля задела  кожу  на шее, но, видимо, близко разорвался снаряд, и его контузило. Кто смог перейти линию фронта - осталось неизвестным.

     В глубину  леса подтягивались уцелевшие. Собралось  14 человек из всего полка в окрестностях деревни Лесоразработка. Малышев оказался  среди них старшим по званию и принял на  себя командирские обязанности. Он, разумеется, не мог знать, что фашисты предприняли активное наступление на Нелидовский коридор, что в окружение попал не только их полк, попали также  части 41-й, 22-й и 39-й армий Калининского фронта. Снабжение частей, оставшихся под Ржевом, было заблокировано.

    В лесу уральцы  устроили шалаши, где и  ночевали. Собирали ягоды, грибы. Иногда к ним  прибивались такие же окруженцы из других полков, раненые, голодные, но помочь им было нечем. Некоторые уходили, некоторые оставались.

    Как-то ранним утром над опушкой леса, над полем прокружил немецкий самолет, после него округа белела сброшенными листовками.  Немцы просили русских солдат и офицеров выходить из лесов, расселяться в деревнях, за что обещали всяческие блага, а после войны - отпустить к своим. У некоторых, после того  как они прочитали листовки, глаза загорелись. «Ты чего, Осип? - удивился Малышев. - Неужели веришь  ихней   брехне?»  Васюков сложил листовку и бережно спрятал  в нагрудный карман гимнастерки.  Извинительно улыбнулся. «Не верю, а так, на память взял, - покосился он на Семена. - После войны буду показывать всем  как вещественное доказательство...» «Смотри у меня!» - Семен шутливо, будто школьнику,  погрозил ему  пальцем.

   Разве узнаешь, что творится на душе у человека? Да и сам человек,  не раз перекрученный этой войной, уже был совершенно не тем, кем он уходил  под Москву из далеких уральских предгорий. И кто ему судья? Эти вопросы, как тяжелые камни на шее, придавили на следующее утро Семена. На поверке Осипа Васюкова не было. Земляк исчез!  Никто не видел, когда и куда он ушел. Можно было только догадаться, только предположить, что он клюнул на листовку. И на самом деле - клюнул, захотел  искать милости у врага. Но приманка - на то она и есть  приманка. Обещанных  благ   Васюкову никто не дал -  его отправили   в концлагерь в Германию...

    Не умереть с голоду -  вот сверхзадача для уральцев. Добрели до опушки леса, откуда вдалеке различимы крыши домов. Захотели накопать картошки, залегли, ждали до глубокой ночи. Под темным покровом проникли на  ближайшую  усадьбу. Подошли-то тихо, а когда стали копать, все-таки создали шум. В доме был  немецкий комендантский взвод. Услышав возню, немцы выстрелили из ракетницы, и зависшая ракета осветила участок. Фашисты открыли стрельбу из автоматов. Трое  солдат не вернулись на опушку, скорее всего, погибли. А в  вещмешке у Малышева лежало всего две картофелины. Цена была ужасной: три смерти за две картофелины!

    Шел второй месяц, как бойцы из уральского полка скитались в лесных просторах,  простиравшихся вокруг райцентра  Оленино, добывали ягоды и грибы, благо их в то лето уродилось на славу. Малышев втайне благодарил Бога (образ, надетый матерью, он не снимал)  за то, что солдаты не сломались  морально. Иногда даже шутили. Балагур Женя Елагин, который отбился от своей части и пристал к ним, поднимал настроение остальным. «Мужики, вот я читал во фронтовой газете, это правда, - рассказывал Женя, - что в Калинин прорвался наш танк, расстрелял охрану возле немецкой комендатуры, смял их пушки, немцы не могли поверить, что наш танк. А когда опомнились, танк-то -  прямым ходом по мосту через Волгу и на Клин. Они давай по нему лупить из пушек, а поздно. Едет, значит, танк дальше, а тут по нему  уже наши начали палить, думали, что немецкий. Потом разглядели звезды на башне, прекратили. Остановился танк, подбежали краноармейцы: «Эй, ребята, вы откуда?» А паренек открыл люк, снял шлем и сказал: «С того света, хлопцы! С того света, из самого ада...»

    «Не врешь, Женя?» - спрашивали бойцы. «Да как же я могу врать, - уверял  Елагин, - такое придумать невозможно. Было такое на самом деле...»

     Окруженцы  построли   стан в чащобе.  Подступы к нему охраняли, выставляя  дозор. Как зеницу ока, берегли огонь - спичек не было. Огонь держали в банке из-под консервов, постоянно подливали туда топливо, фитиль горел круглые сутки. Когда уходили куда-то надолго все вместе, огонь обязательно брали с собой. По одному из стана никто не  выходил,  обязательно по двое-трое. И не оставляли попыток раздобыть продовольствие.

    Одна из  таких  попыток едва не стоила жизни Малышеву. В середине сентября, около девяти вечера, когда моросил мелкий дождь, бойцы направились  к деревне Черная, которую Семен проезжал, когда возил снаряды по Нелидовскому коридору. Тьма стояла, в трех шагах ничего не видно. Бойцы остались на опушке леса, а Семен, взяв с собой двоих солдат, пошел к деревне, от леса - километра полтора.

    Подошли к огородам. Солдаты остались тут. А Семен потихоньку приблизился к дому, во дворе которого горел свет. Он увидел двух женщин. Одна доила корову, другая делала что-то в доме. Заметил он еще и старушку, вероятно, это была их мать. Малышев постучал в окно. Молодуха  подошла  и поняла, что он   окруженец: истощен, обессилен, оборван. «Есть ли в деревне немцы?» - спросил Малышев, когда она открыла окно. «Есть, их человек пять-шесть, - ответила молодуха, - но много полицаев и предателей». «Дайте нам еды!» - попросил Семен.

   Она  отошла, быстро вернулась, подала Малышеву вещмешок, наполненный картошкой,  и буханку теплого домашнего хлеба. «Возьмите, но будьте осторожны,- предупредила женщина. -Посреди деревни, на улице, на виселице повешены два сельских партизана...» Малышев кивнул в знак благодарности за хлеб, за предупреждение. «Не найдутся ли у вас хоть какие-то старые сапоги?» «Сапог нет, - сказала она, - а вот ботинки я вам предложу...»

    В тот момент по улице проходил полицай, до него долетели обрывки разговора. «Кто тут?» - громко крикнул он. Малышев отскочил от окна в сторону огорода, на всякий случай достал пистолет и снял с предохранителя. Полицай дал очередь из автомата. Малышев, как бы машинально, а  может,  предупреждая, что его голыми руками не возьмешь, тоже выстрелил. На выстрелы подоспели полицаи и немцы,  окружили  двор и часть огорода. Семен, вжавшись в землю между картофельными  грядами, затаился. Страшная мысль кружила в голове - зарыть побыстрее удостоверение офицера и партийный билет, попадись с  документами им в руки - сразу расстреляют. Но ведь, подумал Семен, без них и к своим нельзя вернуться - будешь неполноценный человек.

    Цепь полицаев оказалась ближе ко двору, а Малышев вне ее, буквально метра на три. Они стягивали кольцо вокруг дома и двора. А Семен  под шум дождя  добрался до изгороди, перелез через нее, передохнул минут десять  и поковылял к опушке. Так он ушел от верной смерти. Двое солдат, когда услышали выстрелы, убежали, думали, что Малышев погиб, но остальные ждали командира в лесу. Хлеб и картошка, добытые такой ценой, были для отряда великим праздником.

                                                  5

    В конце сентября уральцы встретили в лесу другую группу окруженцев и объединились с ней  в один отряд, тем более  что у новеньких было оружие и продукты. Отряд насчитывал 35 бойцов. Создали группу разведки. По её данным,  отряд громил обозы фашистов, забирая боеприпасы и продовольствие, освобождал от карателей и полицаев населенные пункты. Слух о лесных партизанах  как об избавителях от ненавистных фашистов  ходил по всей округе.

    Рано выпал первый снежок, обрядил всю округу в чистую, щемящую сердце красоту, как будто не было на свете войны, народного горя, пролитой крови. Большой риск  идти по свежей пороше, но Малышев не хотел отменять намеченную операцию, надеясь, что их следы заметет следующая пороша. К деревне подошла группа в 24 человека. Разведка доложила: в населенном пункте находятся 10 немцев, 20 полицаев из русских. В крайнем доме жил староста, на совести которого было много злодеяний. К тому дому и пошли.

    Стучать не пришлось, ибо староста  Никита Поликанов, грузный, краснорожий, как будто ждал кого, был настороже. А  может, и ждал - разве скажет? «За продуктами пришли, - пояснили  ему партизаны, - тебя не тронем, не поднимай шума...» Он открыл дом. Потом Никита проворно принес  мешок муки, кадушку меда, мешок картошки. Долго нельзя было задерживаться.  Малышев размышлял, как поступить со старостой. Разведка докладывала, что по его доносам фашистам погибло много односельчан и партизан. «Пойдешь с нами, - приказал Малышев Поликанову, -   автомат и патроны -  сюда». У старосты был новый немецкий автомат, расстался он с ним нехотя. «Обещали не трогать!» - напомнил староста. Малышев ничего не ответил. Жену и дочь Поликанова солдаты оставили в покое. Уходя, Малышев поставил у дома двух автоматчиков, чтобы жена не подняла переполоха. Отряд двинулся к лесу.

    Когда пришли на опушку, староста догадался о своей участи. Он начал всхлипывать, просил отпустить, заверял, что искупит вину, обещал снабжать отряд продуктами. Жалко было смотреть на Никиту Поликанова, предателя Родины. Но и отпустить его партизаны не имели права - слишком много крови невинных людей числилось за ним. К тому же он вполне мог натравить карателей на отряд. Старосту расстреляли.

    Проводя боевые операции в тылу немцев, отряд не терял надежды прорвать немецкую линию фронта и выйти к своим. В декабре была предпринята  попытка, но неудачная. Ночью отряд попал на минное поле, несколько бойцов погибло. Следующий переход определили  через Бельский Мох  и  Свижское болото. Как будто все складывалось благополучно: подморозило, хорошо держали заранее настеленные бревна, разведка не встречала врага.  Неожиданно бойцы наткнулись на немецкое охранение, правда, обошлось без стрельбы. Залегли  прямо в болоте. До вечера так лежали, одежда промокла. Наконец  разведка доложила:  немецкое охранение ушло, можно переходить. Пошли.

     На боевом охранении нашей линии услышали голос русского солдата: «Стой! Кто идет?» Окруженцы наперебой начали кричать от великой радости.

     Малышев встал на колени и заплакал. Слезы текли по щекам, попадали в рот - теплые, соленые. Семен не утирал их, не в силах сказать ни слова. Наконец-то он - среди  своих!

    Дома, в Серове, в те дни Елизавета Карповна получила извещение, что Семен пропал без вести. Пропавший же, пройдя проверку в Подольске, был отпущен в отпуск  и в январе 1943 года ехал домой в тамбуре свердловского поезда, поскольку другого места не было.

   «Здравствуй, мама!» - сказал он, как будто вернулся из другой жизни.

2005-2017 гг.

 



РНЛ работает благодаря вашим пожертвованиям.


Форма для пожертвования QIWI:

Вам выставят счет на ваш номер телефона, оплатить его можно будет в ближайшем терминале QIWI, деньги с телефона автоматически сниматься не будут, читайте инструкцию!

Мобильный телефон (пример: 9057772233)
Сумма руб. коп.

Инструкция об оплате (откроется в новом окне)

Форма для пожертвования Яндекс.Деньги:

Другие способы помощи

Комментариев 0

Комментарии

Сортировать комментарии по дате / по голосам / по порядку

Оставлять комментарии могут только авторизованные пользователи. Необходимо быть зарегистрированным и войти на сайт.

Введите здесь логин, полученный при регистрации
Введите пароль

Напомнить пароль
Зарегистрироваться

 

Другие статьи этого автора

Другие статьи этого дня

Другие статьи по этой теме