Воспоминания генерала, обвиненного в шпионаже

Избранные главы. Стратегия и политика

Генерал-губернатор (1905 - 1908)

После японской войны (1905 - 1909)

 

Глава XX. Петербургские настроения

В исторически важный для России момент я принял должность военного министра. Русская внешняя политика находилась на распутье, но государство из-за последствий японской кампании и внутренних потрясений находилось в состоянии паралича.

Зима 1908 - 1909 годов протекла целиком под впечатлением кризиса на Балканах, закончившегося присоединением к Австрии Боснии и Герцеговины. Этим раскрыта была активность нашего главного противника, которая в таком угрожающем виде нам еще не представлялась. Вместе с тем выяснилась и наша политическая слабость, вследствие столь ярко обрисовавшегося расстройства наших вооруженных сил, что у каждого патриота выступали на глазах слезы.

Соответственно этому было настроено и петербургское общество. Чтобы предупредить всякие выступления, правительство должно было в конце октября запретить профессору Погодину сделать сообщение в связи с аннексией Боснии и Герцеговины.

С кафедры Государственной думы демократ Маклаков назвал это запрещение оскорблением национального чувства. Германия в то время стала на сторону своей союзницы и этим умалила, за пределы ее растяжимости, ту дружбу, которая тогда еще существовала на берегах Невы. В конце декабря Извольский отстаивал свою политику, указывал на сближение России с Италией и намечал цель своих стремлений: образование на Балканах славянского союза Болгарии, Сербии и Черногории.

За русской дипломатией горячо ухаживала английская. В настоящее время знают и не дипломаты, какие уже в 1908 году тонкие нити плел Извольский, чтобы русскую политику окончательно отдалить от германской. В "Новом Времени", газете наиболее читаемой в образованных военных кругах, появились статьи Пиленко в дружественном Англии духе...

* * *

В марте 1909 года для нас, не дипломатов, казалось, что наша внешняя политика никакого определенного направления еще не имела, причем я не мог утверждать тогда, что был в курсе дела и ознакомлен со всеми связями и политическими комбинациями.

Казалось, что между Парижем и Берлином, несмотря на существовавший союз с Францией, происходило шатание туда и сюда. Но государь, Столыпин, дипломаты и мы, военные, настаивали на том, чтобы армия была обновлена и превращена в оружие, пригодное для большой политики, давая возможность России занять опять среди других народов ее место великой державы. Моя реформа армии при этом не была обусловлена специально внешним политическим положением, хотя, понятно, наш союз с Францией играл роль, в данном случае, лейтмотива. Ведь без боеспособной армии, соответственно наличным военно-географическим условиям никакой политики и вести нельзя. Это и были те общие соображения, на основании которых я строил свои планы...

Политика Сазонова, преемника Извольского на посту министра иностранных дел, сводилась к тому, чтобы присоединить проливы к России и изжить с Балканского полуострова австро-германское влияние. Великое несчастье его политики состояло в возможности для него внушить государю, что именно выбранный им путь ведет к восстановлению русской гегемонии над балканскими славянами.

В 1909 году казалось, что сочувствие склонялось в пользу известных советов графа Витте по вопросу о соглашении континентальных держав и образовании русско-франко-германского союза. Роковая фраза, что "дорога в Константинополь ведет через Берлин", в 1909 году не была еще общим лозунгом политических и политиканствующих кругов.

Граф Витте, точно так же, как генерал Редигер и я, стоял на той точке зрения, что в продолжение многих лет еще мы никакой войны вести не можем и что необходимо во что бы то ни стало изыскать средства избегнуть нашего участия в европейской войне. Его дипломатические соображения направлены были прежде всего на то, чтобы улучшить наши отношения с Германией.

Среднеевропейский Тройственный союз он хотел заменить восточно-западным. Была ли эта идея продуктом его собственного ума - я не знаю.

Личное мое знакомство с графом Витте состоялось тогда, когда он уже не был активным государственным деятелем. Если же это была именно его мысль, что я вполне допускаю, то она, очевидно, совпала с тем, о чем думали и что собирались исполнить как император Вильгельм, так и наш государь. Именно, когда Витте возвращался из Портсмута в Европу, император Вильгельм, имевший в виду наградить его орденом за торговый договор, просил на это разрешения государя и телеграммой 11 сентября 1905 года спрашивал: "Осведомлен ли он о нашем договоре? Могу ли я сказать ему об этом, если он не осведомлен?"

Государь на это ответил: "До сих пор уведомлены относительно договора великий князь Николай, военный министр (Редигер), начальник Генерального штаба (Палицын) и Ламздорф. Ничего не имею против того, чтобы ты сказал о нем Витте"...

У Вильгельма был в этом отношении совершенно определенный план, о чем свидетельствует интимная переписка 1904 - 1907 годов между русским и германским государями, теперь опубликованная.

Эти секретные документы хранились в Собственной его величества канцелярии и, пока переписка велась, никому из русских министров не были известны. По-видимому, и германский император вел эту переписку без ведома своих министров.

В 1908 году, когда я принимал должность начальника Генерального штаба, ни от одного из этих лиц об этом договоре я не слыхал ни слова, а граф Витте о "комбинации" сообщил мне значительно позже, уже незадолго до войны. В Потсдаме германский император не обмолвился об этом ни единым словом, а я был у него года за два до вспыхнувшей войны.

Можно предполагать поэтому, что он дело это считал выдохшимся.

В 1912 году я был с женою в Эрмитаже на представлении пьесы великого князя Константина Константиновича "Царь Иудейский". В антракте, за чаем, мы встретились с супругами Витте. Граф, оставив наших жен разговаривать, отвел меня в сторону и спросил, не пришлось ли мне говорить с государем о том, что он, Витте, мне высказывал о союзе с Германией. Я ответил ему, что не говорил, потому что государь не любит, чтобы министры вмешивались в специальные вопросы других министерств, а это ведь чистая политика.

- Это я знаю, - возразил мне граф, - но считаю, что они вас касаются как военного министра. Мне хорошо известно, какое наследство вы приняли, какие вам палки в колеса ставят в вашей работе и как вам помогает Владимир Николаевич (Коковцов).

- Ведь мы же не можем воевать при таких условиях, но избежать войны сейчас должны во что бы то ни стало. Я вижу единственный выход - союз с Вильгельмом, который, повторяю вам, очень к этому склонен.

- Имейте в виду, что финансовый барометр, один из наиболее достоверных показателей политической погоды, настойчиво идет влево, перешел уже "переменно", подвигается к дождю и буре. Попробуйте доложить государю мой разговор с вами в форме неофициального доклада.

Я так и сделал. Когда Николаю Александровичу что-нибудь не нравилось при докладе или он желал прекратить разговор, то начинал, обыкновенно, приводить в порядок и без того находившийся в идеальной аккуратности письменный стол - выравнивал карандаши и перья, футляры с мундштуками, портреты в рамочках и пр.

Так было и в этот раз. Государь, выслушав меня, только спросил: "А вы не знаете, говорил Витте об этом с министром иностранных дел?"

Смысл этого вопроса был мне ясен, и разговор был окончен.

Как в России, так и в Германии эта личная миролюбивая попытка монархов могущественных держав до настоящей войны была тайной не только для широкой публики, но и для высших представителей правительства.

В 1917 году, в журнале "Былое"8, из неизданной до того переписки между императорами Вильгельмом II и Николаем II обнародованы 60 документов, проливающих свет на это высокого исторического интереса дело.

Профессор Е. Тарле в своем предисловии к документам дает такой отзыв об императоре Вильгельме: "Перед нами человек, зорко и умело соблюдающий интересы своей родины, ставящий себе точную дипломатическую задачу и неуклонно стремящийся к ее разрешению. Ему нужно во что бы то ни стало образовать против Англии союз трех великих континентальных держав; достижение этой цели в момент, с которого начинается попавшая в мои руки переписка, значительно облегчено тем, что Россия находится в войне с Японией и в резкой дипломатической вражде с Англией. Значит, речь идет только о том, чтобы заставить Францию порвать заключенное с Англией 8 апреля 1904 года соглашение и примкнуть к русско-германской комбинации".

Вильгельм отлично сознавал, что этого не так легко достигнуть. С 1894 по 1903 год он усиленно старался задобрить Францию, ликвидировать ее вражду, заживить раны 1870 - 1871 годов. Все дипломатические тонкости политического флирта с его стороны были пущены в ход и во время фашодского инцидента 1898 - 1899 годов, бурской войны 1899 - 1902 годов и вообще во всем тоне сношений министерств иностранных дел. Одно время можно было даже думать, что не за горами и полное согласие, а там и союз... Но как только дело доходило до фактического осуществления, все шло прахом. Когда же на английский престол вступил Эдуард VII, в особенности со времени образования в 1904 году "entente cordiale", император Вильгельм понял, что надо менять курс - заключить сперва тайно формальный договор с Россией, а после того заставить Францию считаться со свершившимся фактом.

Если бы это удалось, то игра была бы выиграна: открытые карты выяснили бы, что Франции надо присоединиться к континентальному союзу, иначе ей предстоит борьба с Германией в одиночку и в ближайшем будущем. Такой план, понятно, должен был храниться в строжайшей тайне, в этом Вильгельм видел залог успеха, а Николаю II, ввиду неупраздненного договора с Францией, иначе было нельзя.

До 1906 года переписка императоров свидетельствует о дружеских личных отношениях, но затем она становится более сдержанной, подчас даже сухой, что объясняется влиянием короля Эдуарда на русское правительство.

Это охлаждение прогрессировало до такой степени, что, сокращаясь постепенно, корреспонденция стала неискренней. Тайное соглашение выдыхалось, и проектируемый союз не осуществился. Это было во вред России и Германии и на благо Англии и Японии.

* * *

В 1912 году снова наступило для России положение, которое делало наше военное бессилие болезненно чувствительным. При этом Россия готовилась к празднованию столетия изгнания "корсиканца". Чем выше вздымалась национальная волна в Москве, тем возбужденнее относились руководящие круги к бездеятельности русской политики по случаю Балканской войны. Мнимое братание, происходившее между Германией и Россией при заложении памятника "битвы народов" в Лейпциге, обставленное военной помпой, в русском обществе не вызвало никакого сочувственного эха, а переговоры в Потсдаме, в которых принимали участие Сазонов и Кидерлен-Вехтер, были приняты сочувственно лишь в ограниченных кругах. Между Германией и Россией стоял тогда стеной русско-германский торговый договор... Казалось, точно Германия совершенно забыла, что ее освобождение от ига корсиканца сто лет тому назад стало возможным лишь при помощи, которую император Александр I оказал королю прусскому.

* * *

Большое удовольствие доставили мне в 1912 году те несколько часов, которые я провел в гостях у императора Вильгельма П. Видеть его и лично разговаривать с ним мне пришлось несколько раз в разнообразной обстановке. Например, в 1899 году, когда он приехал на Красносельские маневры, то находился даже под моей командой, как это признал наш государь.

В последний день этих маневров в той колонне, которая находилась под моей командой, была сводная бригада из батальонов военных училищ и Выборгского пехотного полка, шефом которого был Вильгельм. Колонна моя по диспозиции направлена была в обхват левого фланга позиции противника под Нарвой.

Когда голова колонны стала выходить из болотистого леса, то разъезды эскадрона Офицерской кавалерийской школы, начальником которой я тогда был, донесли мне, что по направлению к нам движется шагом какая-то группа генералов, а вслед за тем ко мне прискакал адъютант германского императора с извещением, что шеф полка желает стать перед своим полком, чтобы лично вести его в атаку.

Сделав все распоряжения для развертывания колонны в боевой порядок и выдвинув вперед Выборгский полк, я поскакал навстречу Вильгельму и, представившись его величеству, доложил, что выборжцы готовы и ждут его приказаний.

После моего доклада император пустил лошадь галопом и направился к полку.

Тут я впервые увидел особого устройства мундштучные поводья, которые были ему необходимы ввиду некоторой ненормальности левой руки, бывшей у него значительно короче правой.

Лошадь у него была своя, привезенная из Берлина.

Вильгельм подскакал, объехал и по-русски, отчетливо, громко поздоровался со своим полком - безукоризненно-величественно. Приняв затем рапорт командира полка, Вильгельм, во все время наступления своих выборжцев, с большим интересом следил за движением батальонов, а когда подан был сигнал к наступлению - обнажил шпагу и, став перед двигавшимися на штурм ротами, повел их в атаку.

Николай II наблюдал эту интересную картину издали, а по окончании маневра сказал мне: "Вы имеете право теперь говорить, что германский император находился у вас под командованием".

Когда я вернулся в Красное Село, то получил орден от моего бывшего державного подчиненного.

В 1910 году я видел германского императора во время свидания его с нашим государем в Балтийском порту, куда на смотр шефа прибыл тот же Выборгский полк.

Царские яхты "Штандарт" и "Гогенцоллерн" стояли на рейде, куда к высочайшему столу обоих императоров в числе других лиц свиты приглашался и я. На яхте "Штандарт", по окончании обеда, Вильгельм сам подошел ко мне, в форме Нарвского гусарского полка, шефом которого являлся, со словами: "Мы с вами здесь одни только гусары". Я был в форме Офицерской кавалерийской школы (тоже гусарского образца). Темой дальнейшего разговора был предстоящий смотр Выборгского полка.

После того подошел ко мне наш государь и сказал: "А я только что собирался вас представить шефу Выборгского полка и вижу, что он уже с вами разговаривает".

Тогда я доложил государю о том, что это же бывший мой подчиненный на Нарвских маневрах.

"Ах, да, конечно, я и забыл", - ответил мне, смеясь, государь. За обедом император Вильгельм был очень оживлен, громко и много говорил, смеялся, был вообще в отличном настроении. Александру Федоровну это как будто немного даже шокировало.

На смотр Выборгского полка шеф прибыл на паровом катере и обходил полк пешком. Ему были представлены офицеры, фельдфебели, причем не обошлось без инцидента. Фельдфебелю своей шефской роты Вильгельм подал руку, которую тот ни за что не осмеливался пожать. Шеф улыбнулся и сказал: "Ну, ничего, давай руку".

Такого приказания не исполнить он уже не смел и подал свою фельдфебельскую десницу, но затем совсем растерялся...

В 1912 году я являлся императору Вильгельму, когда ездил во главе депутации от русской армии на закладку памятника в Лейпциге.

Так как о моей командировке было сообщено в Берлин, то государь император повелел, чтобы я передал привет его величества, если Вильгельм выразит желание меня принять.

В Дрездене, за обедом у короля саксонского, мне сообщили, что германский император примет меня в Потсдаме на следующий день. Пришлось сейчас же отправиться в Берлин. К назначенному времени в автомобиле, вместе с нашим послом Свербеевым и моим личным адъютантом, полковником Николаевым, я выехал из Берлина в Потсдам.

В форме русского гусарского полка Вильгельм вышел к нам, очень любезно поздоровался, выслушал внимательно мой доклад о том, что государь повелел ему передать. Видимо, был доволен, сказал, что будет писать сам и поблагодарит. Затем говорил о том, что его очень заботит инфлюэнца среди конского состава армии; упомянул о том средстве, которое у них с успехом применяется, рекомендовал мне с ним познакомиться.

Я доложил, что впрыскивание "Сальварсана" у нас уже практикуется и что принц Ольденбургский особенно интересуется и следит за всеми новшествами в этой области, поэтому мы получаем всякие новые средства очень скоро. Затем я представил полковника Николаева, и все мы были приглашены к завтраку, который был сервирован в круглой зале, насколько помню, на 24 человека, исключительно генерал-адъютантов.

Император заявил, что, к сожалению, императрица нездорова и поэтому не может присутствовать за столом. Его величество познакомил меня со всеми присутствующими, в том числе с военным министром, начальником Генерального штаба и другими должностными лицами.

Я сидел рядом с Вильгельмом. Все это время он вел такой оживленный, громкий разговор, что мы оба почти ничего не ели. Наша же аудитория кушала и слушала нас. Император затрагивал вопросы из разных областей, говорил на немецком языке, а потом спросил меня, не из остзейской ли я провинции, так как он находит, что я хорошо владею немецким языком.

Я ответил, что нет, но что у нас в доме всегда была бонна немка.

- А когда вы были первый раз в Берлине?

- Берлин я знаю с 1858 года.

- С 1858 года? Что такое? - удивился Вильгельм и потребовал подробностей.

Я рассказал, что моя матушка была больна и ее послали в клинику, где пришлось пробыть довольно долго, а чтобы ей не так было скучно, она взяла меня с собой. Мне тогда было лет десять.

- А вы помните, где вы тогда жили?

- Помню - Доротеенштрассе, N 27.

- Что же, вы не заходили теперь посмотреть на этот дом?

- Зашел, там теперь большой, многоэтажный, а тогда, насколько помню, был всего двухэтажный, с кофейным магазином внизу, в котором я помогал хозяину продавать кофе и цикорий.

Император Вильгельм заразительно расхохотался, стукнул даже вилкой по столу:

- Нет, это великолепно, это прямо анекдотично. Нашей аудитории эпизод этот, видимо, тоже понравился.

После завтрака все были приглашены курить в кабинет. Когда я вошел, то обратил внимание на громадных размеров карту Балканского полуострова, которая закрывала часть шкафов с книгами. Вильгельм заметил это и сказал, что по ней он следит за военными действиями в Турции.

- Вы ведь участвовали в турецкой кампании 1877 года?

Когда я сказал, что участвовал, то Вильгельм просил показать по карте, где я именно был, в каких делах принимал участие и в какой роли.

- Господа, пожалуйста, сюда, - пригласил император, - нам русский военный министр расскажет, где он был в Турции.

И я очутился в роли лектора, изложив кратко то, о чем меня спрашивали.

По этому поводу император Вильгельм писал нашему государю 3 января 1913 года:

"Любезный Ники!

... твой военный министр, генерал Сухомлинов, навещал меня по возвращению из Лейпцига. Он очень любезно и крайне интересно рассказывал о своих действиях во время военного похода в 1877 (году)... Вилли" (Перевод с немецкого).

Глава XX. Наш союз с Францией

Командируя меня с депутацией на закладку лейпцигского памятника, государь разрешил мне после того на две недели проехать на южный берег Франции, где находилась тогда моя жена. Как только я прибыл в Кап д'Эйль, из Петербурга пришла телеграмма о том, что мне высочайше повелевается сделать визит президенту французской республики. После из Парижа ко мне приехал наш военный агент, полковник граф Игнатьев, который, по поручению посла Извольского, передал подробности выполнения предстоящего визита.

Оказалось, что командировка нашей депутации в Лейпциг и мое посещение Потсдама вызвали в Париже известную сенсацию, для парирования которой признано было, в интересах политики, чтобы я официально представился главе нашей союзницы.

Вместе с Игнатьевым в тот же вечер мы выехали в Париж. Надо было спешить, так как со дня на день Фальер должен был покинуть пост президента. После приема в Потсдаме я отправил свою военную одежду парадной формы из Берлина в Петербург, поэтому повеление проделать в Париже ритуал, вполне тождественный выполненному в Потсдаме, было трудно. Пришлось предстать в штатском костюме. Что же касается завтрака, который соответствовал бы потсдамскому, то этот вопрос при отъезде Игнатьева из Парижа не был еще окончательно решен в связи с правительственным кризисом.

Когда мы прибыли в Париж, то Извольский выяснил, что Фальер остается президентом еще всего лишь несколько часов. Наш посол был нездоров и принял меня лежа. У его постели мне был сообщен следующий церемониал: в черном длиннополом сюртуке, палевых (или желтоватых) замшевых перчатках, не снимая цилиндра с головы, я должен был проследовать по всем коридорам и залам дворца до приемной кабинета президента республики. Когда меня пригласили к президенту, последний был тоже в черном сюртуке, стоял, опираясь левой рукой на стол. В таком положении, обменявшись несколькими обычными фразами приветствия, на что потребовалось едва ли более пяти минут, я откланялся и удалился, а через несколько минут после этого Фальер покинул пост президента - на лестнице дворца я встретил депутацию, которая шла ему это объявить.

После того в нашем посольстве выяснилось, что завтрак состоится у Пуанкаре, в его собственном доме, на окраине Парижа. Об этом завтраке осталось у меня самое хорошее воспоминание.

Присутствовал почти весь состав кабинета министров. Супруга Пуанкаре своим любезным приемом затушевала всякую официальность, а что касается меню и его выполнения, то с тем, чем нас угостили хозяева дома, я думаю, никто в Париже не смог бы выдержать конкуренции.

Не более часа или полутора продолжалась трапеза при оживленной общей беседе, в которой никто ни единым словом не коснулся политики и моего посещения Потсдама и Лейпцига. На французском языке так удобно и остроумно можно говорить обо всем и не сказать, собственно говоря, ничего.

Но завтрак продолжался недолго: момент внутренней французской политики был очень острый, а я для них был, несомненно, обузой, да и сам спешил обратно на Ривьеру; поэтому, после ликеров и сигар, я дружески попрощался со всеми, поблагодарил милую хозяйку дома, уехал в наше посольство и в тот же вечер укатил в Кап д'Эйль, близ Монако.

* * *

Доказывать, что для Франции союз с нами имел громаднейшее значение, значило бы ломиться в открытую дверь.

В военном отношении условия нашего союза с Францией, вследствие того, что нас разъединяли территории среднеевропейских держав, имели крупный недостаток. Мы не могли установить ту взаимную связь, которая была у Германии с Австро-Венгрией. Армии этих наших противников стояли плечом к плечу и на смежной базе.

Для России союз с Францией имел существенное значение лишь в мирное время.

То, что французы могли для нас сделать в военном отношении, было чрезвычайно ничтожно.

Была другая помощь, которую Франция могла нам действительно оказать. Она могла иметь место в области приготовлений к походу еще до войны: финансовая помощь для постройки железных дорог, поставка артиллерийского материала и в тесной связи с этим развитие наших железных и машиностроительных заводов. Эта помощь оплачена русским государством кровью, миллионами людей и, в конце концов, его существованием. Вместе с тем эта помощь оказывалась при соблюдении строго коммерческих расчетов, поэтому никакого крупного политического основания в этом деле для Франции даже не существовало...

Несмотря на маловажное военное значение, которое имел наш военный договор с Францией в случае войны, он все же играл чрезвычайно важную роль во всей нашей политике по отношению к армии. Когда я вступил в должность военного министра, политическое положение было таково, что об изменении этой роли нечего было и думать, даже если бы я попытался ее устранить. Договор с Францией был исторически-политической необходимостью, с которой мне как военному министру оставалось лишь считаться. Противодействовать я не мог, так как это было делом дипломатов.

Я уже указывал на то, в каком разочаровании вернулась армия из балканской кампании 1877 - 1878 годов. Результат последовавшего за ней Берлинского конгресса усугубил это разочарование и отвлек большую часть направленного на Англию негодования на Германию. Еще при правительстве Александра II и во время управления военного министра Милютина было начато расширение системы укреплений на Висле. Положение на Балканах и развивавшиеся там действия Австрии снова направляли наши помыслы на Запад как на будущий театр военных действий. Французская дипломатия умно воспользовалась этим настроением: Франция практически выразила свой интерес по отношению к России выдачей значительных средств как в виде займов, так и помещением капиталов в индустрию, которою можно было бы усилить нашу военную промышленность. Это было основанием русского двойственного союза. Французским дополнением к нему была идея реванша. В настоящее же время ясно, что симпатии к России и к русскому народу при этом не играли роли - это была исключительно спекуляция на русском пушечном мясе...

Когда я вступил в должность военного министра, господствовала, как я уже говорил, некоторая неуверенность в отношении ориентации русской внешней политики. Каким путем это дело разрешилось, осталось мне неизвестным. Для меня достаточно было знать, что русская дипломатия искала в связи с французско-английской комбинацией, созданной Эдуардом VII, большую безопасность, чем сулил союз с Германией и с задевавшей наши интересы на Балканах Австро-Венгрией. Во время моих неоднократных поездок во Францию я мог видеть, что нас там ценили не особенно высоко: радикально-социалистическое правительство, стоявшее в то время у власти, относилось к нам недоверчиво из-за нашей внутренней политики, на которую жаловалась так называемая русская интеллигенция во всем мире. В конце концов, во Франции победил холодный рассудок, когда Столыпин восстановил внутренний порядок и когда промышленность начала опять работать и платить французским акционерам дивиденды и, в конце концов, когда Совет государственной обороны исчез с горизонта, чтобы уступить место производительному ведению дел в военном ведомстве.

Военной конвенцией 4 (17) августа 1892 года было установлено, чтобы русский и французский начальники Генеральных штабов встречались, по возможности, раз в год или же, по мере надобности, для личных переговоров. За время Палицына, т.е. когда начальник Генерального штаба, в качестве доверенного лица великого князя Николая Николаевича, вел "стратегию" помимо военного министра, эти свидания сводились к весьма интимным беседам, в течение которых французам удалось чрезвычайно подробно знакомиться со всеми нашими обстоятельствами. Поэтому они вскоре знали лучше, чем наши государственные люди, чего нам недостает, и пользовались своим превосходством с холодным расчетом. Я лично не принимал участия в этих свиданиях, а передал защиту наших интересов начальнику Генерального штаба, который мне и докладывал. Протоколы этих заседаний я подавал государю.

При всех моих личных беседах с французскими офицерами проглядывала их боязнь относительно нападения Германии. Начальники французского Генерального штаба Дюбайль и Жоффр также высказывали эти опасения. В 1912 году, во время моего пребывания в Париже, Жоффр подчеркивал свои опасения, указывая на работу немцев по улучшению их железнодорожной сети и на устройство и укрепление военного лагеря в Эйфеле. Мы были одного мнения: немецкий план направлен к тому, чтобы сначала сразить Францию несколькими решительными ударами, а затем обрушиться на Россию. Из этого мы вывели заключение, что нашей задачей является одновременное наступление на Германию с Востока и с Запада. Франция предполагала подготовить для этой цели 1 300 000 человек, а Россия 800 000. Жоффр полагал тогда, что Италии можно будет угрожать несколькими запасными частями, которым предоставилась бы защита проходов через Альпы. В случае нападения со стороны Германии Жоффр рассчитывал на помощь Англии. Наше положение было не слишком благоприятным. Австрия улучшила в значительной степени как свою военную мощь, так и свои железные дороги. Причиненная же нам австрийцами неудача могла иметь неизмеримые моральные последствия как в отношении настроения в России, так и в отношении наших военных операций. Постройка железной дороги в Малой Азии не могла остаться без влияния на Кавказский фронт. В Румынии и Швеции мы не были уверены, и при царивших, особенно в Швеции, симпатиях к Германии мы были вынуждены удерживать (на всякий случай) в Финляндии и в окрестностях Петербурга нужные главному фронту против Германии воинские части. Жоффр возразил на мои заявления замечанием, что в случае, если Германия будет побеждена, все колеблющиеся станут на нашу сторону. Соответственно между нами было услов-лено вести наступательную войну с неизменной целью - победить Германию. Русской армии ввиду этого ставилась задача: энергичным наступлением по кратчайшему направлению на Берлин ослабить противника, притянув на себя побольше германских сил.

Большое внимание мы посвятили в наших переговорах сокращению мобилизационного и концентрационного времени и коснулись этим самого больного места России - железных дорог.

Обширная площадь русского государства, 180-миллионное население которого распределено было неравномерно в Европе и Азии, прежде всего затрудняла дислокацию, а затем быструю мобилизацию армии и скорое сосредоточение ее на предстоявших театрах военных действий. Поэтому развитие нашей железнодорожной сети имело громадное значение для успешного разрешения всех вопросов по передвижениям как запасных людей и мобилизованных частей, так и пополнения в военное время снабжения, снаряжения и довольствия русской армии.

Французы охотно шли навстречу нам в деле помощи по постройке железных дорог, в особенности тех из них, которые имели стратегическое значение.

Таковыми были, конечно, линии, преимущественно направлявшиеся от центра к западной границе, а затем рокировочные, параллельные фронтам сосредоточения армий. Эти дороги, имевшие большое значение для военных целей, не могли быть всегда интересными в торговом отношении - их эксплуатация обещала убытки, а не доходы.

Так как государственный бюджет наш и без того хронически страдал недоборами, то за счет казны избегали их строить, а на постройки стратегических дорог солидные частные капиталисты не шли.

Генерал Жоффр составил для нашей железнодорожной сети большую и дорогостоящую программу, целью которой было провести с наибольшей скоростью концентрацию назначенных против Германии войсковых частей на Висле и дать им возможность наступления на Восточную Пруссию в направлении на Алленштейн или Торн - Позен с такими силами, которые могли бы удержать 5 или 6 германских корпусов. Согласно этим договорам, которые возобновлялись ежегодно на конференции обоих начальников Генерального штаба и признавались обоими правительствами, велись работы в русском Военном министерстве и его отделении Генерального штаба. Победить Германию - это был лозунг, господствовавший над всей деятельностью армии. Время исполнения этой военной задачи обусловливалось, однако, не военными, а дипломатами.

В какой степени строительство железных дорог в России было использовано в интересах парижских банкиров, показывает корреспонденция, имевшая место между министром финансов и премьером Коковцовым, с одной стороны, и русским Министерством иностранных дел - с другой. Для характеристики государственных дел России интересны следующие документы:

"Письмо мин. финансов В.Н. Коковцова министру иностр. дел С.Д. Сазонову.

Министр финансов. В. срочно.

Получено 17 июня 1913 года 639. В. доверительно. Милостивый Государь, Сергей Дмитриевич!

Приехавший в С.-Петербург председатель синдикальной палаты парижских биржевых маклеров г. де Вернейль сообщил мне, что он уполномочен передать взгляд французского правительства на выпуск в Париже русских государственных и гарантированных правительством займов. Взгляд этот он передал мне в нижеследующем изложении:

"Я уполномочен вам сообщить, что французское правительство расположено разрешить русскому правительству брать ежегодно на парижском рынке от 400 до 500 миллионов франков в форме государственного займа или ценностей, обеспечиваемых государством для реализации программы железнодорожного строительства во всей империи на двояком условии:

1. Чтобы постройка стратегических линий, предусматриваемых в согласии с французским Генеральным штабом, была предпринята немедленно.

2. Чтобы наличные силы русской армии в мирное время были значительно увеличены".

С своей стороны, я считаю необходимым передать вашему превосходительству приведенное заявление г. де Вернейля. Вместе с тем по существу затронутого вопроса не могу не заметить, что готовность французского правительства обеспечить России возможность ежегодной реализации крупной суммы представляла бы для нас несомненное значение, особенно если принять во внимание то решающее влияние, которым названное правительство пользуется по отношению к финансовым сферам Парижа... Едва ли могут вызвать какое-либо затруднение те условия, с которыми сопряжено согласие французского правительства на реализацию наших займов.

Как известно вашему превосходительству, уже в течение ближайшего времени предстоит рассмотрение в законодательных установлениях предложений Военного министерства, последствием коих явится увеличение армии в мирное время на 360 тысяч человек сверх нынешнего ее состава.

Равным образом едва ли предвидится замедление и в усилении сети стратегических линий на нашей западной границе. Хотя я не имею в настоящее время в моем распоряжении перечня дорог, постройка которых представлялась бы желательной с точки зрения французского Генерального штаба, но полагаю, что линии, рассмотрение коих предстоит в комиссии о новых железных дорогах, а также проведение вторых путей на казенных железных дорогах, согласно предположения Министерства путей сообщения, вполне удовлетворят пожелания французского правительства.

Ввиду сего, полагая, что соглашение на приведенных основаниях представлялось бы вполне приемлемым, имею честь обратиться к вашему превосходительству с покорнейшей просьбой: не признаете ли вы возможным обсудить этот вопрос с французским правительством для официального подтверждения переданных г. Вернейль предложений...

(подпись) В. Коковцов".

Далее Коковцов жалуется, что железнодорожный заем будет стоить железнодорожным обществам и русскому государству 7 - 11 % ежегодно, но все же предложение необходимо принять и что он попытается, пользуясь случаем своего пребывания осенью в Париже, вырвать более выгодные условия.

15 (28) августа 1913 года Сазонов получает подтверждение предложения де Вернейля со стороны французского правительства. Условиями допущения русского займа на французском рынке в размере 400 - 500 миллионов франков ставится:

1. Постройка стратегических линий, предусматриваемых в согласии с французским Генеральным штабом на западной границе, будет немедленно предпринята.

2. Наличный состав русской армии в мирное время будет значительно увеличен.

Коковцов просит Сазонова сообщить французскому правительству, "что сделанное ими предложение соответствует нашим взглядам и принято нами к сведению" (письмо от 24 августа (6 сентября) 1913 года, N 885). Самому же министру он объявляет, что сопряженные с предложением условия явились бы для нас до некоторой степени обременительными.

"...если бы, например, желание французского правительства, предусматривающее усиление мирного состава нашей армии, не было заранее положено в основание переустройства наших вооруженных сил и не было бы поставлено вне какой бы то ни было связи с теми или иными финансовыми операциями на французском рынке... Что же касается отдельных железнодорожных линий и, в частности, линий значительного протяжения, в особенности в западной полосе России, то в этом отношении мне не было заявлено ни военным министром, ни начальником Главного штаба каких-либо конкретных предложений; в беседе же моей с недавно пребывавшим здесь начальником французского Генерального штаба генералом Жоффр я подробно ему выяснил, что интересы нашей обороны в значительной степени обеспечиваются теми мероприятиями в области железных дорог, которые осуществлены в последнее время и намечены к исполнению на ближайшее будущее. Я не встретил в этом отношении каких-либо принципиальных возражений со стороны генерала, и Жоффр вынес личное впечатление, что французское правительство не располагает какими-либо конкретными настояниями, которые оно имело бы в виду нам предъявить..."

Барон Шиллинг, вскрывший это письмо за отсутствием Сазонова, отсылает его министру в Киев 2 (15) сентября 1913 года со следующими примечаниями:

"Как вы увидите из текста французского сообщения, французы, соглашаясь открыть нам на парижском рынке довольно крупный кредит, ставят для этого два весьма определенных условия: немедленную постройку известных стратегических путей и увеличение мирного состава нашей армии. В своем отзыве В.Н. Коковцов предлагает кредит принять, но заменить обязательство с нашей стороны строить указанные линии ссылкой на общие мероприятия, направленные к улучшению пропускной способности нашей железнодорожной сети.

Если вспомнить прошлогоднее обращение к вам Пуанкаре, его письмо государю и последующие настояния Делькассе, то едва ли можно ожидать, что французы удовлетворятся предлагаемым В.Н. Коковцовым ответом.

Нам до сих пор еще не доставлен протокол совещаний Жилинского с генералом Жоффр, а поэтому мы, как это ни странно, до сих пор еще не знаем, на чем согласились в отношении железных дорог оба начальника штабов в нынешнем году. Из линий, о которых шла речь, в прошлом году, как вы помните, наш Генеральный штаб признавал две предложенные французами линии желательными и отвергал лишь третью (балтийскую). До возвращения Жилинского (в середине сентября) нам трудно обсуждать этот вопрос. Между тем, играть на словах в переговорах с союзниками, заявляя о нашем согласии на условия, в которые мы вкладываем совсем иной смысл, чем они, представляется мне вредным для наших взаимных отношений, вселяя только недоверие к нам..."

18 сентября (1 октября) 1913 года М.Ф. Шиллинг вновь сообщает своему, пребывающему в Виши во Франции, министру:

"...Из личных объяснений с В.Н. Коковцовым и с генералом Жилинским выяснилось, что по существу вопрос представляется следующим образом.

Относительно второго из поставленных французами условий (усиление состава нашей армии) Жилинским сообщены Жоффру подробные данные, по-видимому, вполне удовлетворившие последнего.

Что же касается железных дорог, то, как вы помните, французы в прошлом году просили об удвоении колеи на линиях: Брянск - Гомель, Пинск - Жабинка и Петербург - Тапс - Рига - Муравьево - Ковно, а также учетверении путей между Жабинкой и Брестом, Седлецом и Варшавой.

Из этих желаний некоторые уже нами удовлетворены нынешним летом, не дожидаясь заключения предлагаемого ныне соглашения, а именно: уложена вторая колея на участках Брянск - Гомель и Пинск - Жабинка, остается лишь закончить работы по расширению станций на этих линиях.

Вследствие возражений нашего Генерального штаба против удвоения упомянутой прибалтийской линии (Санкт-Петербург - Рига - Ковно) и учетверения линии Седлец - Варшава, французы теперь на этом не настаивали, но высказали ряд новых пожеланий: во-первых, они согласились с мнением нашего Генерального штаба о предпочтительности постройки новой железной дороги Рязань - Тула - Сухиничи - Бобруйск - Черемха (или Вельск) - Варшава, взамен вышеуказанного усиления линий Санкт-Петербург - Рига - Ковно и Седлец - Варшава; во-вторых, они просили об удвоении линий: Лозовая - Полтава - Киев - Сарны - Ковель и Батраки - Пенза - Ряжск - Смоленск (либо через Тулу и Калугу, либо через Богоявленск - Сухиничи), а также Вильно - Ровно..."

Переговоры Коковцова в Париже заканчиваются протоколом, в котором, между прочим, устанавливается, что русскому правительству предоставляется право реализовать на парижском рынке ежегодно, в течение пяти лет, до 500 миллионов франков для проведения своей железнодорожной программы и что работы по постройке железных дорог должны быть начаты с таким расчетом, чтобы через четыре года быть законченными. Первая эмиссия выпускается в январе 1914 года.

В. Коковцов, по своем возвращении, подробно докладывал государю об успехах своей поездки во Францию и Германию. В этом докладе, между прочим, он характеризует всю опасность нашего союза с Францией, например в следующем месте:

"...Во всяком случае, одно не подлежит никакому сомнению - это то, что Франция в настоящее время гораздо более миролюбива, нежели два года тому назад. Настроение это не может не отразиться на более спокойном отношении к разнообразным вопросам современной политической жизни.

В этом отношении есть одна невыгодная для нас черта. О ней я не смею умолчать перед вашим императорским величеством. Франция никогда не отойдет от нас в крупных вопросах крупной политики, особенно глубоко затрагивающих ее жизненные интересы, но там, где эти интересы не затронуты, где преобладают интересы другие - русские и общеевропейские, там Франция будет бесспорно весьма сдержана и, вероятно, станет влиять и на нас в смысле более мягкого разрешения возникающих вопросов..."

Уже несколько недель спустя, после выпуска займа в Париже, я получил 2 (21) февраля 1914 года приглашение на чрезвычайное заседание у Сазонова, на котором должен был обсуждаться один из вопросов, принадлежащий, по моему мнению, к тем утопиям, за которыми гонятся лишь чудаки: нападение на Дарданеллы.

На основании моих наблюдений на десантном маневре в 1903 году я не мог отказаться от заключения, что наш десант на Босфоре - дорогая игрушка и, сверх того, может стать опасной забавой еще в течение долгого времени. Но после того, как нападение японцев на Порт-Артур удалось с таким блестящим успехом, - последний вскружил головы многих публицистов, фантазеров, спекулянтов и, к сожалению, и головы наших ответственных дипломатов.

В 1913 году я докладывал государю мою личную точку зрения относительно рискованности самой операции по занятию проливов с технической стороны.

Выслушав мой доклад, император Николай II, видимо настроенный оптимистично, не отрицая трудности операции с военной стороны, дал мне понять, что в этом деле идея и цель всего вопроса имеют такое доминирующее значение, что технические детали отходят на задний план.

При подобном взгляде на это дело в особом совещании, имевшем место 8 (21) февраля 1914 года, под председательством министра иностранных дел Сазонова я личного участия не принимал.

Мой взгляд на дело был хорошо известен начальнику Генерального штаба, который и мог поэтому быть моим заместителем в совещании. В последнем была выяснена трудность выполнения этого предприятия. Экспедиция вызывала необходимость выделения не менее четырех армейских корпусов. Части эти необходимо было содержать в мирное время в усиленном составе. Затем надо было иметь в виду, что осуществление десантной операции будет находиться в полной зависимости от положения дел на главном австро-германском фронте.

По мнению членов совещания от Министерства иностранных дел, войска, предназначенные специально для десанта, нельзя предназначать для какой-либо еще другой цели. Кроме того, следовало бы, по их мнению, усилить экспедицию к Босфору выделением войск из состава округа.

Техническую невыполнимость этого предложения в такой короткий срок пришлось выяснять дипломатическим представителям, явно не считавшимся с общей обстановкой возможной войны. Они требовали еще в мирное время ни более ни менее, как образования и сосредоточения мобилизованных сил около 200 000 человек, с соответствующим флотом, для обеспечения переброски их через Черное море!.. Точно так же представителю морского ведомства пришлось объяснить им, что через три-четыре дня после объявления войны появиться перед Босфором - немыслимо. Что вся эта фантастическая затея на словах и на бумаге не могла иметь никакого практического результата, для меня было ясно. Убедить в этом государя мне не довелось - это был, очевидно, тот случай, когда его величество считал военного министра некомпетентным в делах не его ведомства.

Царь таким образом оказался на стороне дипломатии. Но военному ведомству в действительности не пришлось затем палец о палец ударить для приведения в исполнение проекта Министерства иностранных дел.

Я тогда и не подозревал, какое серьезное основание имело совещание у Сазонова. Теперь мне понятна та спешка, с которой он проводил дело. Письмо русского посла в Париже А.П. Извольского С.Д. Сазонову от 19 декабря 1913 (1 января 1914 года) поясняет многое. В нем затронут спор между Германией и Россией по поводу немецкой военной миссии в Константинополе. В связи с этим посол сообщает:

"...Как я телеграфировал Вам, г. Думерг настойчиво запрашивал меня о том, какие именно меры принуждения мы намерены предложить, если переговоры в Берлине и Константинополе не приведут к желаемому результату. По этому поводу не могу не передать Вам довольно курьезного разговора, который я имел с г. Палеологом. По его словам, находящийся в настоящую минуту в Париже г. Бомпар высказал ему, в виде личного мнения, что, если мы не добьемся мирным путем нашей цели, нам следует испросить у султана фирман на проход через проливы одного из наших черноморских броненосцев, ввести его в Босфор и объявить, что он уйдет лишь после изменения контракта генерала Лимана и его офицеров. На мой вопрос, могу ли я передать этот отзыв, Палеолог сообщил, что не видит к этому препятствий, но что, разумеется, речь идет о чисто личном взгляде г-на Бомпара и что ни в каком случае инициатива подобной меры не должна быть приписана Франции. Когда же я заметил, что вряд ли султан выдаст нам вышесказанный фирман, г. Палеолог сказал мне, что русский броненосец может войти в Босфор и без фирмана и что турецкие батареи, конечно, не решатся открыть по нему огонь. Я не берусь судить, насколько продуманы суждения французского посла в Константинополе, но весьма характерно, что в здешнем министерстве иностранных дел допускают возможность подобного крутого оборота дела. Также прибавлю, что если бы мы решились на подобное энергичное действие, то общественное мнение Франции несомненно высказалось бы в нашу пользу, так как оно весьма чутко ко всему, что касается национального достоинства и живо ощущает невозможность германского влияния в Турции.

Извольский".

Сазонов уже занимался, независимо от только что приведенных французских указаний по поводу пребывания немецких офицеров в турецкой армии, серьезными мероприятиями против Турции.

Как видно из "секретного" письма Извольского от 2 (15) января 1914 года, министр иностранных дел С.Д. Сазонов передал 23 декабря (5 января) государю записку, в которой приводятся разные предложения во что бы то ни стало устранить немецких инструкторов из Константинополя. Согласно этой записке, Сазонов предложил государю три мероприятия: финансовый бойкот Турции, отозвание послов России, Франции и Англии из Константинополя и, наконец, занятие разных побережных пунктов Турции. Извольский вел по этим вопросам секретные переговоры с Думергом и Пуанкаре. Оба объявили о полном согласии и неоднократно повторяли русскому послу: "Само собою разумеется, что мы вас поддержим". В своем письме от 2 (15) января 1914 года Извольский критикует предложения Сазонова и приходит к заключению:

"...Наконец, судя по прошлым моим разговорам с французскими министрами, третья предложенная Вами мера - занятие нами Трапезонда или Баязида, а французами и англичанами - Смирны и Бейрута, вызовет здесь особенные опасения и возражения. Французское правительство убеждено в том, что всякое активное выступление в пределах именно Малой Азии неминуемо вызовет активное вмешательство Германии и приведет к немедленному разделу Азиатской Турции, со всеми сопряженными с этим опасностями. Кроме того, необходимо иметь в виду, что если бы Франция и решилась на подобное выступление, то она ни в коем случае не согласилась бы добровольно предоставить Англии занятие ни Бейрута, ни даже Смирны, где, по ее понятию, должны преобладать французские интересы. По этому поводу считаю долгом напомнить Вам о мнении, высказанном мне Палеологом, от лица Бомпара, что мы могли бы послать броненосец из Черного моря в Босфор. Это, мне кажется, лишний раз доказывает, что здесь считают более целесообразными действия, которые имели бы объектом не азиатские, а европейские владения Турции...".

Весной и летом 1914 года я дважды вынужден был вмешаться в политические вопросы. Печатная полемика приняла чрезвычайные размеры. Все газетные редакции мира казались в высокой степени нервными, в особенности в Петербурге и в Берлине. Миссия Лиман-Зандерса в Турции вызывала у нас впечатление, будто в Константинополе хотят организовать воинские части, долженствующие помочь туркам в любое время, а по надобности - закрыть проливы. А это означало - война. В этом у государя не было никакого сомнения. В "Кёльнише Цейтунг" появилась статья с выпадами против Военного министерства, которая не могла оставаться без ответа ввиду того, что пестрела неверными показаниями о развитии русской армии и обвиняла нас в приготовлении нападения на Германию. Против этой статьи я резко восстал. Немецкие пилоты, спускавшиеся даже на Урале, давали общественному мнению повод опасаться, что Германия со своей стороны подготовляет нападение на Россию. Эти трения не оказали бы, быть может, такого глубокого влияния, если бы одновременно не появилась на горизонте в момент критического положения на Балканском полуострове опасность, заключавшаяся в возможной практической ценности русско-французского союза. Во Франции кабинет Думерг - Кайо, опиравшийся на леворадикальное большинство, которое вовсе не относилось к России с большой симпатией, получил возможность руководить новыми выборами, что в свою очередь дало Думергу возможность предоставить государственный выборный аппарат целиком в распоряжение этих пацифистских и по отношению к нам враждебно настроенных партий. В связи с этим и результат выборов в пользу левых радикалов совпал как раз с тем важным моментом, когда вопрос о введении трехлетнего срока службы, которое нам обещали Жоффр и Пуанкаре, был принят парламентом. Чтобы заставить французов вспомнить свой долг, одновременно сгладить паническое настроение у нас и поднять нашу самоуверенность, я распорядился напечатать ту статью в "Биржевых Ведомостях", которую немцы приняли за угрозу по их адресу: "Россия готова, Франция также должна быть готова". Это было в начале июня. Статья эта не сумела успокоить Петербург, так же как и ставшие вскоре гласными сведения об отношении нового французского правительства к России не сумели успокоить нервного настроения. После заключения морского соглашения с Англией русская дипломатия почувствовала себя достаточно сильной, чтобы проводить свои планы, не считаясь с немцами. Общественное мнение же придерживалось взгляда, что Россия не должна снова упускать случая и что русские интересы не должны стоять в зависимости от внутренних политических течений Франции.

 

Организации, запрещенные на территории РФ: «Исламское государство» («ИГИЛ»); Джебхат ан-Нусра (Фронт победы); «Аль-Каида» («База»); «Братья-мусульмане» («Аль-Ихван аль-Муслимун»); «Движение Талибан»; «Священная война» («Аль-Джихад» или «Египетский исламский джихад»); «Исламская группа» («Аль-Гамаа аль-Исламия»); «Асбат аль-Ансар»; «Партия исламского освобождения» («Хизбут-Тахрир аль-Ислами»); «Имарат Кавказ» («Кавказский Эмират»); «Конгресс народов Ичкерии и Дагестана»; «Исламская партия Туркестана» (бывшее «Исламское движение Узбекистана»); «Меджлис крымско-татарского народа»; Международное религиозное объединение «ТаблигиДжамаат»; «Украинская повстанческая армия» (УПА); «Украинская национальная ассамблея – Украинская народная самооборона» (УНА - УНСО); «Тризуб им. Степана Бандеры»; Украинская организация «Братство»; Украинская организация «Правый сектор»; Международное религиозное объединение «АУМ Синрике»; Свидетели Иеговы; «АУМСинрике» (AumShinrikyo, AUM, Aleph); «Национал-большевистская партия»; Движение «Славянский союз»; Движения «Русское национальное единство»; «Движение против нелегальной иммиграции».

Полный список организаций, запрещенных на территории РФ, см. по ссылкам:
https://minjust.ru/ru/nko/perechen_zapret
http://nac.gov.ru/terroristicheskie-i-ekstremistskie-organizacii-i-materialy.html
https://rg.ru/2019/02/15/spisokterror-dok.html

Комментарии
Оставлять комментарии незарегистрированным пользователям запрещено,
или зарегистрируйтесь, чтобы продолжить
Введите комментарий