Русская народная линия
информационно-аналитическая служба
Православие  Самодержавие  Народность

"Минувшее меня объемлет живо..."

Наталья  Масленникова, Русская народная линия

08.06.2009


На 210-ю годовщину А.С.Пушкина (26 мая/8 июня) …

Здравствуй, племя
Младое, незнакомое! не я
Увижу твой могучий поздний возраст,
Когда перерастёшь моих знакомцев
И старую главу их заслонишь
От глаз прохожего. Но пусть мой внук
Услышит ваш приветный шум, когда,
С приятельской беседы возвращаясь,
Весёлых и приятных мыслей полон,
Пройдёт он мимо вас во мраке ночи
И обо мне вспомянет.
А. С. Пушкин. "...Вновь я посетил"



Воспоминания - жанр особый. Они несут с собой аромат эпохи, тот самый неповторимый дух времени, который так дорог любопытствующему сердцу потомков. Они передают неуловимые на застывших лицах портретов и фотографий живые черты великих и малых предков наших, связуют поколения и эпохи, оплодотворяют нашу память, наполняя её истиной минувшего. Они восстанавливают нить родства, тем самым как бы уплотняя время. Воспоминания - жанр свободный, не стесненный жесткими рамками канонов; часто они подвластны ассоциациям: взгляд, нечаянно упавший на какой-то предмет, терпкий запах духов, музыка, живописное полотно... - всё, всё может таинственно всколыхнуть нашу память, и двинется вспять "река времён", и принесёт из глубин своих ушедшее, милое, трогательное, счастье и горе, улыбки и гримасы, победы и поражения и многое-многое из того, что хранит в себе человек, чаще невостребованным. Но в истории каждого народа, впрочем, как и в жизни каждого из нас, есть особые дни памяти, когда главное место принадлежит воспоминаниям и только им. Один из таких дней - 26 мая ст. ст,. день явления в мир земной раба Божия Александра, сиречь Пушкина.

Традиция всенародного чествования поэта в этот день родилась на его родине, в Москве, во время открытия памятника Пушкину, которое и было приурочено к 26 мая. Однако из-за кончины императрицы Марии Александровны 22 мая пушкинские торжества были отодвинуты на 6 июня 1880 г. С особой ностальгической остротой переживался этот день в Русском рассеянии - День Русской культуры, именно так величали сей праздник русские беженцы, от Харбина до Парижа. Вольнее всего в этот день дышится в Святых горах, у могилы поэта за алтарём Успенского собора, в сельце Михайловском [1], на берегу Сороти, в окрестных рощах... В 1918 г. Михайловское, Тригорское, Петровское подверглись большевицкому погрому и разграблению, тогда уцелел лишь домик няни, всё остальное было разрушено; а в Святогорском монастыре квартировала Башкирская дивизия [2]. И какое любопытное совпадение почерков - фашиствующие космополиты-сатанисты, как смогли, надругались над русскими святынями в Великую Отечественную; Михайловское, заповедные пушкинские пределы были стёрты с лица земли, могила поэта осквернена и заминирована... бои здесь были жестокие, и всё же, когда читаешь о разрушениях военных и революционных лет, рассматриваешь фотографии, не оставляет мысль о целенаправленном, специальном кощунстве, акте богоборчества, глумлении над великой православной культурой России, душою народа. И когда осознаёшь, что уже в июне 1949 г. [3], к 150-летию А. С. Пушкина, подобно птице Феникс, восстала из пепла, как будто ожила "милая старина" - "приют спокойствия, трудов и вдохновенья", скромная усадьба поэта, домик няни (до 1944 г. это была единственная сохранившаяся постройка пушкинского времени), парк, параллельно шли реставрационные работы в монастыре - всё было восстановлено, невольно вспоминаешь с благодарностью сердца Семёна Степановича Гейченко (1903-1993), раба Божия, подвижника, послевоенного директора Пушкинского заповедника (до 1989), отдавшего жизнь свою возрождению русского национального самосознания, русского духа. "Я хорошо помню прекрасный июньский полнокровный день Пушкинского народного праздника, - писал о торжествах 12 июня 1949 г. поэт Михаил Дудин. - Я нарочно подчёркиваю н а р о д н о г о, потому что на нём, в этот благословенный день, наполненный солнцем и грозой, ливнями света и радугами, свистом птиц и пересверком молний, всех - и почтенного академика, и колхозника - объединяла одна святая любовь к чуду своего народа, к чуду своего языка - к вечному Пушкину. <...> И среди радостной, восхищённой и зачарованной толпы то тут, то там мелькала сухая высокая фигура резкого в движениях человека с выразительным острым лицом, с доброй улыбкой и густым наплывом русых волос, спадающих на глаза. Он то и дело поправлял их или единственной, правой рукой, или характерным взмахом головы. Он объяснял, советовал, показывал. Он был весь в движении. И незримое чувство удовлетворенности содеянным, может быть даже неосознанное, делало его прекрасным" [4], - таким в тот день Дудину запомнился С. С. Гейченко. И нам он запомнился таким же, но уже в 1967-м; а потом - в 1991 г., Семён Степанович выступал тогда на празднике, водил нас по Михайловскому. Рассказы Гейченко удивительны, буквально переполнены чудесными событиями. Вспомним один из них: "- Скажите, могу я видеть директора Пушкинского заповедника? - спросил пожилой человек, входя в мою квартиру. Неизвестный назвался Суреном Тиграновичем Захарьяном. <...> - Вот какое дело, - сказал он, осторожно разворачивая свёрток и бережно вынимая из него какую-то книгу в изрядно потёртом переплёте. - Эта книга - из библиотеки вашего заповедника. Приобрёл я её случайно, осенью 1944 года, при довольно интересных обстоятельствах. В то время я служил полковым врачом. Однажды наша часть остановилась в небольшом местечке за Вислой. Воспользовавшись относительным затишьем, я захотел что-нибудь почитать. <...>...мой связной сказал, что недавно на дороге, по которой удирали гитлеровцы, он подобрал одну очень интересную книжку... Скоро я держал в руках солдатскую находку. Это была старинная книга, издания 1836 г., 15-й том "Библиотеки для чтения" Смирдина....я взглянул на титул и увидел на нём фиолетовый штамп: "Библиотека музея Пушкинского заповедника, инвентарный № 1246". Из газет я уже знал, что, отступая из Михайловского, гитлеровские захватчики разорили музей, а библиотеку увезли с собой в Германию. <...> С тех пор эту книгу я храню как реликвию военных лет. Недавно у меня появилась возможность осуществить давнишнюю мечту - побывать в заповедном уголке на Псковщине. И вот я здесь, и книга со мною. Прошу Вас принять её. <...> Я рассказал лишь про один эпизод. А сколько было подобных случаев! Сколько людей, живущих в разных концах нашей Родины, передали в заповедник бесценные реликвии пушкинской эпохи. Всех их объединяет любовь к великому поэту и патриотическое сознание, что всё, что делается ради Пушкина, - благо". (выд. - Н. М.).[5]

И ещё с одним русским подвижником благочестия подарило Провидение в те дни встречу. То был выдающийся пушкинист гвардии подполковник Андрей Андреевич Черкашин (1919-1993), восстановивший в дотошных деталях родословную поэта и показавший, что Пушкин прямой потомок Рюрика [6]. По прямой линии у него в роду 12 святых, а вкупе с боковыми - 40. Труд Черкашина необъятен, многие отмечали, что под силу он был лишь целому научному институту; но, когда призывает Господь, преграды отступают. Андрей Андреевич рассказывал, как пришло решение заниматься Пушкиным, поистине неисповедимы пути Божии. Он воевал: в декабре 1941 бились с немцами в Полотняном Заводе у Малоярославца, там-то и встретил молодой боец одного старожила, который рассказал, что это за места: в 1812-м тут останавливался Кутузов, здесь выросла Н. Н. Гончарова, здесь бывал Пушкин... Тогда-то и дал он себе слово - коли суждено выжить в этой страшной войне, станет изучать наследие поэта. По сути, то было не просто слово, то был обет. Поразителен характер русский - так родился ещё один подвижник. Ведь Андрей Андреевич был военным и только в 1962 г. вышел в отставку. К сожалению, книга Черкашина вышла посмертно, денег не нашлось у "перестройки", чтоб издать, да и зачем Пушкин "молодым хозяевам" Земли Русской?! Но Промыслом Божиим книга всё же увидела свет в канун 200-летия поэта, она вышла в издательстве "Либерея"; а тогда, в 1991-м, - скромный буклетик "Потомок двенадцати святых" (М., 1990) с портретом Пушкина кисти Тропинина на обложке. Зато раскроешь его - и внутри тысячелетнее древо (сокращённая схема) "Святые корни русского поэта" и анонс: "Полная родословная А. С. Пушкина будет опубликована в 1990 г.".

И, конечно, тогда же незабываемая встреча со знаменитым правнуком Пушкина Григорием Григорьевичем Пушкиным (1913-1997). Не ошибёмся, если скажем, что его знала вся литературная Москва, нередко его можно было видеть в пушкинские дни, раздающим автографы, на Страстной (Пушкинской площади) у опекушинского памятника, часто приезжал он и в Михайловское. Удивительно похож бывал он в иные мгновенья на своего прадеда, кстати, о нём всегда почтительно говорил или "Пушкин", или "Александр Сергеевич", никогда не подчёркивал своего родства - высокой культуры был человек, настоящий аристократ, хотя повторял: "Я пролетарий"; открытый, весёлый, широкой души, добрый, общительный, гораздый на разговоры, в дискуссиях пушкинистов почти не принимал участия, крепко дружил и с Гейченко, и с Черкашиным, которого ему даже пришлось защищать, ибо нечистоплотные умельцы-"пушкинисты" попытались украсть труд учёного, присвоить его разыскания родословной Пушкина. Объединяло этих людей не только искреннее почитание русского гения, но у них словно бы одна душа была - чистая детская, светлый взгляд, лучистая улыбка, честь и благородство, открытое сердце и горячая любовь к народу и Отечеству своему. За плечами у всех - война, тернистый жизненный путь, но путь, пройденный вместе с Пушкиным! В 1999-м, в год 200-летия поэта, никого из них уже не было в мире дольнем, и как будто осиротело Михайловское... дух источился.

Пожалуй, пушкинистика России самая обширная ветвь нашей историко-филологической науки, и зародилась она ещё при жизни поэта, тогда же пришло и признание, вся Россия читала Пушкина. Пласт воспоминаний о нём занимает весьма большое место в пушкиниане - писали друзья и недруги, близкие и далёкие, критики, поэты, публицисты, учёные...

Он и сам любил внимать "преданьям старины глубокой". Вяземский вспоминал, что "Пушкин заслушивался рассказов Натальи Кирилловны [Загряжской], он ловил в ней отголоски поколений и общества, которые уже сошли с лица земли; он в беседе с нею находил прелесть историческую и поэтическую, потому что в истории много истинной и возвышенной поэзии, и в поэзии есть своя доля истории" [7].

***
В светлый праздник рождения Пушкина обратимся лишь к некоторым из рассказов о нём, возможно, ускользнувшим от внимания широкой читательской аудитории. И, кстати, добавим, что практически во всех воспоминаниях русских XIX-XX вв., о чём бы ни шла в них речь, в именных указателях обязательно встретится имя Пушкина.

На протяжении почти трёх лет с 1878 по 1880 гг. в журнале "Русский вестник" публиковались "Рассказы бабушки. Из воспоминаний пяти поколений, записанные и собранные её внуком Д. Благово" [8]: отдельным изданием книга вышла в 1885 г. Елизавета Петровна Янькова-бабушка (1768-1861) не была личностью знаменитой, но среди старомосковского общества выделялась; происходила она из старинного и знатного рода Римских-Корсаковых, чем по праву без гордыни гордилась. В предисловии к семейным мемуарам Д. Благово, между прочим, справедливо указывал на ценность подобных книг: "Все те мелочные подробности ежедневной нашей жизни, которыми мы пренебрегаем в настоящее время, считая их излишними и утомительными, становятся драгоценными по прошествии столетия, потому что живо рисуют перед нами нравы, обычаи, привычки давно исчезнувшего поколения и жизнь, имевшую совершенно другой склад, чем наша" [9]. И на страницах этой домашней хроники автор-рассказчица уделила внимание юному Пушкину, являя в своей памяти драгоценные черты его облика: "Года за два или за три до французов, в 1809 или 1810 году, Пушкины жили где-то за Разгуляем, у Елохова моста, нанимали там просторный дом... Я туда ездила со своими старшими девочками на танцевальные уроки... Пушкины жили весело и открыто, и всем домом заведовала больше старуха Ганнибал, очень умная, дельная и рассудительная женщина; она умела дом вести как следует, и она также больше занималась и детьми: принимала к ним мамзелей и учителей и сама учила. Старший внук её Саша был большой увалень и дикарь, кудрявый мальчик лет девяти или десяти, со смуглым личиком, не скажу, чтобы слишком приглядным, но с очень живыми глазами, из которых искры так и сыпались. Иногда мы приедем, а он сидит в зале в углу, огорожен кругом стульями: что-нибудь накуролесил и за то оштрафован, а иногда и он с другими пустится в плясы, да так как очень он был неловок, то над ним кто-нибудь посмеется, вот он весь покраснеет, губу надует, уйдёт в свой угол, и во весь вечер его со стула никто тогда не стащит: значит, его за живое задели, и он обиделся; сидит одинешенек. Не раз про него говаривала Марья Алексеевна: "Не знаю, матушка, что выйдет из моего старшего внука: мальчик умён и охотник до книжек, а учится плохо, редко когда урок свой сдаст порядком: то его не расшевелишь, не прогонишь играть с детьми, то вдруг так развернётся и расходится, что его ничем не уймёшь; из одной крайности в другую бросается, нет у него средины. Бог знает, чем это всё кончится, ежели он не переменится". Бабушка, как видно, больше других его любила, но журила порядком: "Ведь экой шалун ты какой, помяни ты моё слово, не сносить тебе своей головы"" [10].

В 1931 г. пушкинист Мстислав Александрович Цявловский (1883-1947) выпустил "Книгу воспоминаний о Пушкине". В ней были собраны рассказы о поэте из русских газет и журналов с 1837-го по 1899 год, после того никогда не перепечатывавшиеся. Да и книга Цявловского также более не переиздавалась, правда, отдельные фрагменты из неё публиковались, например, в объёмистом сборнике "Пушкин в воспоминаниях современников" (М., изд. Захарова, 2005). За малой доступностью издания Цявловского, обратимся к некоторым страницам этого тома.

Н. А. Б....... "Воспоминания о Пушкине" [11].

"Я был очень молод и готовился ко вступлению в университет, когда познакомился с Пушкиным случайно, хотя он был мне сродни. Однажды, вечером, сидел я у кн. О....[12] - Пришёл Пушкин. Хозяин обратил его внимание на меня, сказав, что печатаются первые мои словесные опыты; - что они переводные; но что я стараюсь избегать употребления иностранных слов, заменяя их - с грехом пополам - русскими. Пушкин похвалил меня; но прибавил, что, в подобном стремлении, надо быть очень осторожным. Помолчав немного, он продолжал так:

"Да!.. притязания Шишкова [13] были во многом смешны; но и во многом он был прав. Требовать отмены всех иностранных выражений - в особенности заимствованных из древних языков, вкоренившихся у нас, сделавшихся принадлежностью нашей мысли, просто - глупость. Но не менее глупо употреблять иностранные выражения, когда у нас есть свои собственные. Впрочем, на это существуют правила. Вот как я их понимаю:

Всё, что мы ни выговариваем, выражает: или имя собственное, или название предметов, или понятия.

Имена собственные следует переводить как можно звукоподражательнее. На это чрезвычайно способен наш язык.

Названия предметов могут быть, иногда, удержаны и иностранные. Как скоро, при введении в употребление нового предмета, не прибрано тотчас для него приличного названия - употребляйте чужестранное; употребляйте его до той поры, пока у кого-нибудь с языка не сорвётся счастливое выражение, которое без натяжки, само собою, войдёт в общее употребление.

Что же касается до понятий... О!.. это совсем иное дело. - Понятия суть принадлежность разума. Кто выражает какое-либо понятие иностранным словом, тот - или свидетельствует о собственном невежестве... тогда не смей браться за перо; - или порочит разум своего народа, доказывая, что этот разум не только не был в состоянии выразить общечеловеческую принадлежность, но и не был в силах подготовить это выражение. Это уж слишком обидно!" (выд. - Н. М.).

Такое умное суждение знаменитого нашего писателя врезалось в моей памяти. С удовольствием передаю его читателю" [14].

Поразительное свидетельство передаёт М. П. Погодин [15] в короткой заметке "Замечательные слова Ломоносова, Сумарокова, Пушкина".

"Пушкин не пропускал никогда в Одессе заутреню на Светлое воскресенье и звал всегда товарищей "услышать голос русского народа" (в ответ на христосованье священника: воистину воскресе! - выд. Н. М.). (Слышал от А. Н. Раевского [16]).

Кстати о Пушкине - расскажу анекдот... Около Одессы расположена была батарейная рота и расставлены были на поле пушки. Пушкин, гуляя за городом, подошёл к ним и начал рассматривать внимательно одну за другою. Офицеру показались его наблюдения подозрительными, и он остановил его вопросом о его имени. - Пушкин, отвечал он. - Пушкин! воскликнул офицер. Ребята, пали! - и скомандовал торжественный залп. Весь лагерь встревожился. Сбежались офицеры и спрашивали причины такой необыкновенной пальбы. - В честь знаменитого гостя, отвечал офицер: вот, господа, Пушкин! - Пушкина молодежь подхватила под руки и повела с триумфом в свои шатры праздновать нечаянное посещение [17].

Офицер этот был Григоров [18], который после пошёл в монахи и во время монашества познакомился со мною, приезжая из своей Оптиной пустыни в Москву для издания разных назидательных книг... Кажется, сам он рассказал мне описанный случай, если не кто другой" [19].

Не менее интересны и достойны всякого внимания пушкинские воспоминания-зарисовки, принадлежащие людям простого звания; они немногословны и подчас вызывают улыбку, но чудные, милые, какие-то задушевные чёрточки прибавляют к живому портрету А. С. Пушкина.

Во-первых, это, конечно, знаменитая выдержка из "Дневника Ивана Игнатьевича Лапина". Сей замечательный и занимательный документ жизни провинциального городка пушкинского времени (Дневник Лапина) был в начале XX столетия обнаружен и впервые опубликован и, собственно, введён в научный обиход историком-краеведом Л. И. Софийским. В своей книге "Город Опочка и его уезд в прошлом и настоящем" (1912) он воспроизвёл как раз пушкинскую страничку из Лапина, которую потом цитировали многие пушкинисты, например тот же М. А. Цявловский в "Летописи жизни и творчества А. С. Пушкина. 1799-1826" (М., 1951). А в 1915 г. в "Трудах Псковского археологического общества" (Вып. 11) почти полностью был опубликован дневник; и, наконец, в 1997 г. появилось новое издание [20], ставшее фактически переизданием материалов 1915 г. Автор дневника - молодой опочецкий мещанин, ровесник А. С. Пушкина. Итак, год 1825, запись от 29 мая: "В Святых горах был о 9 пятнице <...>...торговал же в продолжение ярманки 200 рублей с небольшим. И здесь я имел счастие видеть Александру [sic] Сергеича г-на Пушкина, который некоторым образом удивил странною своею одежною [одеждою], а например: у него была надета на голове соломенная шляпа, в ситцевой красной рубашке, опоясавши голубою ленточкою, с железною в руке тростию, с предлинными черными бакенбардами, которые более походят на бороду; также с предлинными ногтями, которыми он очищал шкорлупу в апельсинах и ел их с большим аппетитом, я думаю - около 1/2 дюжины" [21].

В свой свод воспоминаний о Пушкине Цявловский среди прочего включил отрывок из статьи Н. А. Лейкина "Из Москвы"; то был репортаж о Пушкинских торжествах в Москве в связи с открытием всенародного памятника поэту. Опубликован он был в "Петербургской газете" 8 июня 1880 г. Накануне Лейкин телеграфировал в редакцию, что в Москве нашли старичка, который некоторое время был камердинером Пушкина. "Дума хочет выдать ему щедрое пособие. Все относятся к нему благосклонно. Старичок много рассказывал новых фактов о Жуковском и Карамзине" [22]. Именно рассказ "старичка" о Пушкине и есть предмет нашего интереса. "Это камердинер Никифор Емельянович Федоров, старик лет 85-ти... Личность поистине интересная и может служить своими рассказами для пополнения биографии Пушкина многими деталями. На вид Никифор Федоров ещё очень бодр, держится прямо и даже умеренно сед. Он помнит всех писателей, составлявших в то время Пушкинский кружок, называет их поимянно,- так характеризует автор самого рассказчика, а далее следует повествование Федорова. - "Вот уж подлинно труженик-то был Александр Сергеевич! Бывало, как бы поздно домой ни вернулся и сейчас писать. Сядет это у себя в кабинетике за столик, а мне: 'иди, Никеша, спать': Никешею звал. И до утра всё сидит. Смерть любил по ночам писать. Станешь это ему говорить, что мол вредно, а он: 'не твое дело'. Встанешь это ночью, заглянешь в кабинет, а он сидит пишет и устами бормочет, а то так перо возьмёт в руки и ходит, и опять бормочет. Утром заснёт и тогда уж долго спит. Почти 2 года я у него выжил. Поступил к нему в 31-м г. к холостому в Москве, при мне он и сватался к Гончаровой, при мне и женился. Потом переехали в Петербург, а оттуда в Царское Село. Лимонад очень любил. Бывало как ночью писать - сейчас ему лимонад на ночь и ставишь. А вина много не любил. Пил так, то есть средственно, но чтоб ошибаться - ни Боже мой, никогда. И не отпустил бы он меня от себя никогда, да господа меня потребовали. Крепостной я человек был г. Засецкого. Жалели очень меня, выкупить хотели. Тысячу рублёв ассигнациями они за меня барину-то сулили, да не отдал. Я и на свадьбе у них был. Князь Юсупов [23] их в посаженных-то отцах благословляли. Это от Гончаровой значит. То есть вот так их помню - как будто сейчас перед глазами"" [24].

И ещё один народный сказ о Пушкине, но уже из нашего времени, нашли мы в повести С.С. Гейченко "Михайловское", глава "Хранительница Михайловского". То была простая русская крестьянка Александра Фёдоровна Фёдорова. "Заботливым дозором ходила она по усадьбе, по комнатам Пушкина, всегда знала, где, что и как. Её простые речи наполняли наши сердца отрадой. <...> По утрам, приведя дом в порядок, любила она садиться в извечной позе русской крестьянки у окна самой памятной комнаты - кабинета - и что-нибудь рукодельничала. <...> Бывало проходишь с гостями по музею и слышишь: "А ведь она у вас совсем как Арина Родионовна!" И действительно, она любила Пушкина и всё пушкинское - его бумаги, книги, вещи - особой, материнской любовью. В руках... тети Шуры... всегда было добро. <...> По понедельникам дом Пушкина бывает закрыт для посетителей..., [но] всё равно экскурсанты приходят и стучатся в двери. Если приходят люди добрые, вежливые - старушка согрешит и впустит их в музей, только скажет: "Сейчас всё прибрала... Снимайте сапоги, идите уж быстрёхонько". <...> Она обладала чудесным даром останавливать время. Говорила - словно Священное Писание читала, - такими тёплыми красками рисует автор портрет той славной крестьянки, которую уж давно Господь принял в селения праведных. - Проводя людей по комнатам, давала пояснения. Это не было экскурсией. Это была народная сказка про Пушкина. Без всякого вступления начинала она сказывать нараспев: " Здесь Пушкин мучился за всех ровно два года и один месяц. Здесь всё его. И хоть самого его сейчас нетути и он незрим, всё он видит - кто и зачем сюда пришёл, кто подобру-поздорову, поучиться уму-разуму, а кто собой полюбоваться, в зеркало посмотреться да в речке искупаться... Он, Пушкин, всё любил, в чём есть жизнь, и обо всём этом писал в своих книгах. Теперь все идут к Пушкину, потому что его творенья охраняют людей от дурного, очищают душу. Его дом для теперешних людей стал тем, чем раньше был для тогдашних храм. Ежели тебя, скажем, что волнует и нет у тебя доброго советчика - иди к Пушкину, он укажет на истинного друга, удержит от злого обстояния, даст верный совет, и ты возрадуешься и возвеселишься. Только хорошенько подумай, что тебе нужно, а потом спроси у Пушкина и получишь все ответы в его книгах..." В комнате няни, - продолжает Гейченко, - она обычно читала наизусть письма Арины Родионовны к Пушкину из Михайловского. В устах рассказчицы они звучали особенно задушевно, казалось, она читала не нянино, а своё: "За все Ваши милости мы всем сердцем Вам благодарны, Вы у нас беспрестанно в сердце и на уме"" (выд. - Н. М.) [25].

Да, беспрестанно - в сердце и уме!

Наталья Викторовна Масленникова, кандидат филологических наук, автор и руководитель духовно-просветительских и научно-методических программ "Сергиевские чтения" и "Кирилло-Мефодиевские чтения"

Примечания:

1 - В мае 1889 г. Высочайшим указом Вел. Кн. Константину Константиновичу Романову Всемилостивейше повелено было быть президентом Императорской Академии Наук; до кончины своей в 1915 г. К. Р. Занимал этот пост. В Отделении русского языка и словесности Академии он создал особый Разряд изящной словесности, многие известные литераторы тогда стали членами Академии. Вел. Кн. убедил Государя в необходимости устроения всенародных торжеств по случаю 100-летия А. С. Пушкина, он же возглавил Комитет по проведению праздника. Именно Константину Константиновичу мы обязаны тем, что в Санкт-Петербурге, в России был создан "Пушкинский Дом" - это научно-исследовательская с архивами и музеем институция, перед которой были поставлены задачи изучения и издания наследия Пушкина. Казна приобрела Михайловское, могила поэта была взята под охрану государства; К. Р. был инициатором ещё многих юбилейных акций: например, была выпущена медаль "За отличие" выпускникам учебных заведений, невиданным прежде тиражом издана "Песнь о вещем Олеге" с чудесными рисунками В. М. Васнецова, а также сборник "Пушкин и его современники" и т. д. Особенно почитал Пушкина четвёртый сын К. Р. Олег Константинович. Немного совершил он за свои 22 года, но успел начать дело великое: выпускник Императорского Лицея, в год столетия оного, Вел. Кн. Олег задумал факсимильное издание всех рукописей Пушкина. В 1912 г. появился первый выпуск. 29 сентября 1914 г. князь Олег Константинович погиб. Увы, но и по сю пору это замечательное начинание Вел. Кн. Олега так никем и не завершено.

2 - В 1922 г. Совнарком принял решение о национализации усадеб Михайловское, Тригорское, а также места погребения Пушкина в Святогорском монастыре.

3 - 21 апреля 1945 г. Президиум Академии наук СССР принял решение о срочном восстановлении Пушкинского заповедника. Президент АН, академик С. И. Вавилов специально отыскал С. С. Гейченко, заслуги которого в музейном деле хорошо знал, и назначил его тогда же директором заповедника.

4 - Дудин М. На земле поэзии// Приют, сияньем муз одетый. М., 1988. С.17.

5 - Гейченко С. С. Михайловское// Приют, сияньем муз одетый. С. 73.

6 - Черкашин А. А. Тысячелетнее древо Пушкина. М., 1998.

7 - Вяземский П. А. Старая записная книжка// Полн. собр. соч. кн. П. А. Вяземского. СПб., 1883. Т. 8. С. 418.

8 - Рассказы бабушки. Сер. Литературные памятники. Л., 1989.

9 - Рассказы бабушки. С. 8.

10 - Указ. соч. С. 338.

11 - Имя автора этих воспоминаний, опубликованных в газете "Весть" (1864, № 45 от 8 ноября) неизвестно.

12 - Князь Владимир Фёдорович Одоевский (1803-1869) - писатель, общественный деятель и музыкальный критик; автор знаменитого некролога Пушкину, напечатанного в "Литературных прибавлениях к "Русскому инвалиду"" Краевского (1837, № 5, 30 января): "Солнце нашей поэзии закатилось! Пушкин скончался во цвете лет, в средине своего великого поприща!.. Более говорить о сем не имеем силы, да и не нужно; всякое русское сердце знает всю цену этой невозвратимой потери, и всякое русское сердце будет растерзано. Пушкин! наш поэт! наша радость! наша народная слава!.. Неужели в самом деле нет уже у нас Пушкина?.. К этой мысли нельзя привыкнуть! 29 января. 2ч. 45 м. пополудни".

13 - Александр Семёнович Шишков (1754-1841) - адмирал, государственный секретарь, министр народного просвещения, писатель и лексикограф, президент Российской Академии; горячий ревнитель чистоты языка русского и русской культуры, веры православной, защитник языка церковнославянского как богослужебного. В стараниях Библейских обществ перевести Священное Писание на русский язык справедливо усматривал грубое кощунство и покушение на традиции отечественного благочестия. Приведем лишь два высказывания Шишкова по вышеозначенным вопросам. "Я почитаю язык наш столь древним, что источники его теряются во мраке времён; столь в звуках своих верным подражателем природы, что, кажется, она сама его составляла; столь изобильным в раздроблении мыслей на множество самых тонких отличий, и вместе столь важным и простым, что каждое говорящее им лицо может особыми, приличными званию своему словами объясняться; столь вместе громким и нежным, что каждая труба и свирель, одна для возбуждения, другая для умиления сердец, могут находить в нём пристойные для себя звуки.

И наконец, столь правильным, что наблюдательный ум часто видит в нём непрерывную цепь понятий, одно от другого рожденных, так что по сей цепи может восходить от последнего до первоначального её, весьма отдалённого звена. <...>

Язык наш превосходен, богат, громок, силён, глубокомыслен. Надлежит только познать цену ему, вникнуть в состав и силу слов, и тогда удостоверимся, что не его другие языки, но он их просвещать может. <...> С нашим языком, вникая в него глубже, можем мы без заимствования корней у других, насаждать и разводить великолепнейшие вертограды" (из Речи, произнесенной Президентом Академии Российской в торжественном годичном собрании// Славянский корнеслов. С-Пб., 2002. С. 8, 12 - выд. Н. М.).

А 13 сентября 1824 г. Шишков писал Алексею Андреевичу Аракчееву следующее: "Если Библейские общества будут по-прежнему существовать и, проповедуя пользу и распространение в христианском государстве христианства, в самом деле умножать только ереси и расколы; если церковные книги для того, чтоб уронить важность их, будут с высокого языка, сделавшегося для нас священным, переводиться неведомо кем и как на простонародный язык, каким мы говорим между собою и на театре; если при распространении таковых переводов (разве для того только нужных, чтоб со временем не разуметь церковной службы или чтоб и обедни служить на том языке, на каком пишутся комедии), ещё, сверх того, с иностранных языков вместо наших молитв и евангельских нравоучений переводиться будут так называемые духовно-философские, а по настоящему их смыслу карбонарские и революционные книги; если, говорю, всё это будет продолжаться по-прежнему, то я министром просвещения быть не гожусь, ибо, по моему образу мыслей, просвещение, не основанное на вере и верности Государю и Отечеству, есть мрак и вредное заблуждение" (Шишков А. С. Служба Отечеству. Записки. М., 2008. С. 418). Разумеется гр. Аракчеев полностью согласился с А. С. Шишковым и поддержал его; "весьма справедливыми и дельными" назвал он суждения министра. Шишков же верно подметил, что попытки перевода Писания на русский язык, - "сильнейшее орудие революционных замыслов одержимых раскольников". Сегодня же наблюдения и охранительная работа двух великих государственных мужей России представляются очень и очень злободневными. А усилия "одержимых раскольников" в церковной ограде уже ринулись дальше: теперь и службу церковную они не только перевели на русский язык, но и подвергли сокращениям. И не дано этим "немцaм" понять тонкую мелодию души русской, возносимую Господу на языке исключительно для разговора с Богом предназначенном; ибо кровь и плоть русская из рода в род несут в себе сокровенное знание языка церковнославянского, этого удивительного достояния нашей культуры, словно удваивающего (рядом с литературным русским языком) её богатство и роскошь. Что же касается языка русского, в последнее двадцатилетие он подвергся невероятной, небывалой, сопоставимой, да и то отчасти, лишь с большевицкой 20-х гг. агрессии. И теперь для нанесения смертельных ударов по языку (язык=народ) используются во всю валапюк в средствах массовой информации, наукообразная терминология и прочий заокеанский лингвистический мусор.

14 - Н. А. Б. Воспоминание о Пушкине // Цявловский М. А. Книга воспоминаний о Пушкине. М.., 1931. С.. 309-310.

15 - Михаил Петрович Погодин (1800-1875) - выдающийся русский историк, общественный деятель, профессор Московского университета. Настоящая заметка Погодина впервые напечатана в журнале "Москвиятнин" 1855, № 4.

16 - Александр Николаевич Раевский (1795-1869) - сын Н. Н. Раевского, старшего, полковник, друг и "демон" Пушкина.

17 - Анекдот сей в своё время был достаточно широко распространён. Цявловский сообщает, что он рассказан ещё Львом Арнольди в очерке "Моё знакомство с Гоголем" ("Русский вестник", 1862, т. XXXVII), затем перепечатан в его же заметке "Пушечная пальба в честь А. С. Пушкина" (Петербургские тайны. Литературный сборник. СПб., 1872) и Ал. Ксюниным "Последние дни Л. Н. Толстого в монастыре" (Новое время, 1910, № 12466 от 24 ноября). Между прочим, об этой истории рассказывает в своих воспоминаниях и А. О. Смирнова-Россет, но Цявловский почему-то о ней не упоминает. Равно как не говорит вообще о "Рассказах бабушки" в своей книге.

18 - Григоров Пётр Александрович (1804-1850) - артиллерист, с 1834 в Свято-Введенской Оптиной Козельской пустыни, в 1850 г. принял постриг и вскоре скончался.

19 - Погодин М. П. Замечательные слова Ломоносова, Сумарокова и Пушкина// Цявловский М. А. Книга воспоминаний... С. 277-278.

20 - Дневник Ивана Игнатьевича Лапина. Псков. Сельцо Михайловское. 1997.

21 - Дневник... С. 135-136.

22 - Лейкин Н. А. Из Москвы// Цявловский М. А. Книга воспоминаний... С. 290.

23 - Кн. Юсупов Николай Борисович (1750-1831) был при Екатерине II посланником в Турине, при Павле I сенатором и министром уделов, при Александре I членом Государственного Совета. Ему посвящено стихотворение Пушкина "К вельможе" (примечание М. А. Цявловского. Указ. соч. С.291).

24 - Лейкин Н. А. Указ. соч. С. 288-289.

25 - Гейченко С. С. Указ. соч. С.90-94.



РНЛ работает благодаря вашим пожертвованиям.


Форма для пожертвования QIWI:

Вам выставят счет на ваш номер телефона, оплатить его можно будет в ближайшем терминале QIWI, деньги с телефона автоматически сниматься не будут, читайте инструкцию!

Мобильный телефон (пример: 9057772233)
Сумма руб. коп.

Инструкция об оплате (откроется в новом окне)

Форма для пожертвования Яндекс.Деньги:

Другие способы помощи

Комментариев 0

Комментарии

Сортировать комментарии по дате / по голосам / по порядку

Оставлять комментарии могут только авторизованные пользователи. Необходимо быть зарегистрированным и войти на сайт.

Введите здесь логин, полученный при регистрации
Введите пароль

Напомнить пароль
Зарегистрироваться

 

Другие статьи этого автора

все статьи автора

Другие статьи этого дня

Другие статьи по этой теме